Два Света

Сентябрь 27, 2010

ПОРТРЕТЫ в НОЯБРЕ. РУССКОЕ РЕШЕНИЕ ВОПРОСА

10. «ТРОЯНСКое» ПИСЬМО

… не изгавняю ли весь роман, — вот беда!

Ф.М. Достоевский, на письме

Всякий читатель глуп и считает обыкновенно

глубоким и высоким то, чего не понимает.

В.И. Танеев

I.

Не будет большим преувеличением (почтовый штемпель на сей расхожий штамп) объявить, что это, ещё не объявленное, а уже названное мною «Троянским», письмо – самое загадочное из когда-либо писанных Достоевским; по своей загадочности оно стоит вровень с его последним романом-загадкой, «Братьями Карамазовыми», а ко всему, имеет к знаменитому роману самое непосредственное отношение. Именно так его и назову (пользуясь одним давним словечком Анны Григорьевны, супруги писателя): знаменитое письмо*.

Знаменитое уже потому, что «широкий читатель» мало известен и о самом письме, и, уж тем более, об обстоятельствах его появления на свет. Между тем, и письмо, и «обстоятельства», которые невозможно определить иначе как «исторические», требуют взгляда самого пристального, внимательно ищущего: «Что же делать, что у нас есть такая историческая черта? Я не знаю, что из нее выйдет, но, очень может быть, что-нибудь и выйдет» (216; 25).

Н-да-с…

***

Приступлю же я, господа, с урока истории – школьного урока древней и даже древнейшей, или всемирной (это как кому угодно-с) истории.

« — Ну это о Трое вздор, пустяки. Я сам этот вопрос считаю пустым, — с горделивою скромностью отозвался Коля. <…> — Я считаю этот вопрос решительно пустым, — отрезал он еще раз горделиво.

— А я знаю, кто основал Трою, — вдруг проговорил совсем неожиданно один доселе ничего почти еще не сказавший мальчик, молчаливый и видимо застенчивый, очень собою хорошенький, лет одиннадцати, по фамилии Карташов. Он сидел у самых дверей. Коля с удивлением и важностию поглядел на него. Дело в том, что вопрос: “Кто именно основал Трою?”решительно обратился во всех классах в секрет, и чтобы проникнуть его, надо было прочесть у Смарагдова. Но Смарагдова ни у кого, кроме Коли, не было. И вот раз мальчик Карташов потихоньку, когда Коля отвернулся, поскорей развернул лежащего между его книгами Смарагдова и прямо попал на то место, где говорилось об основателях Трои. Случилось это довольно уже давно, но он всё как-то конфузился и не решался открыть публично, что и он знает, кто основал Трою, опасаясь, чтобы не вышло чего-нибудь и чтобы не сконфузил его как-нибудь за это Коля. А теперь вдруг почему-то не утерпел и сказал. Да и давно ему хотелось.

— Ну, кто же основал? — надменно и свысока повернулся к нему Коля, уже по лицу угадав, что тот действительно знает и, разумеется, тотчас же приготовившись ко всем последствиям. В общем настроении произошел, что называется, диссонанс.

— Трою основали Тевкр, Дардан, Иллюс и Трос, — разом отчеканил мальчик и в один миг весь покраснел, так покраснел, что на него жалко стало смотреть. Но мальчики все на него глядели в упор, глядели целую минуту, и потом вдруг все эти глядящие в упор глаза разом повернулись к Коле. Тот с презрительным хладнокровием всё еще продолжал обмеривать взглядом дерзкого мальчика.

То есть как же это они основали? — удостоил он наконец проговорить, — да и что значит вообще основать город или государство? Что ж они: пришли и по кирпичу положили, что ли?

Раздался смех. Виноватый мальчик из розового стал пунцовым. Он молчал, он готов был заплакать. Коля выдержал его еще с минутку.

Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание национальности, надо прежде всего понимать, что это значит, — строго отчеканил он в назидание. — Я, впрочем, не придаю всем этим бабьим сказкам важности, да и вообще всемирную историю не весьма уважаю, — прибавил он вдруг небрежно, обращаясь уже ко всем вообще…» [Выделил. — Л.] (496-497; 14).

Каюсь: не мог отказать себе в удовольствии процитировать эту сцену целиком, до самой окончательности, поскольку, ну, господа, изумительно как хорош и вкусен этот кусочек!

Несколько, самую малость, вольная транскрипция:

Дело в том, что вопрос: “Кто именно убил Фёдора Павловича Карамазова?”решительно обратился во всех классах в секрет, и чтобы проникнуть его, надо было прочесть у Смарагдова.

Из черновиков романа: «Никто Евангелия не знает» (206; 15).

Я ещё обернусь к этому замечательному, так ловко устроенному придумщиком Достоевским экскурсу во всемирную и древнейшую, исполненную мифа историю. Пока же признаюсь: это действительно задачка – узнать, заучить, а там и отбарабанить, «как на уроке», кто же именно были основатели древней, легендарной Трои, сколько их было числом (весь этот септаккорд) и каковы их имена… Задачка.

А вот ответить на вопрос, кто и для какой надобности Трою взял, разорил, а там и разрушил – это легче лёгкого: подученные хитроумнейшим из бродяг Одиссеем данайцы соорудили огромного, названного впоследствии «Троянским», коня, тайком забрались в него, а другие из данайцев выкатили монстра пред самые врата осаждённой, обречонной, но стойко обороняющейся Трои. И дальше – дело хрестоматийно, что называется, известное: пала Троя, погибли не в меру любопытные троянцы, не послушавшиеся мудрого предостережения «не верить данайцам, дары приносящим».

А из-за чего «все эти бабьи сказки», по словечку Коли Красоткина, произошли? А из-за того, господа, что один дерзкий приживальщик и «злой шут» похитил увозом у родовитого и богатого спартанского помещика, исполнявшего на ту пору должность царя, его молодую… нет, не дочь – супругу, печально известную своей красотой и бойкостью ума, романтическую натуру, именем Елена, титулом Прекрасная.

Действительно, за что тут всемирную историю «весьма» уважать? Сказано ж: «Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание национальности, надо прежде всего понимать, что это значит»!

Ищите, господа, ежели так желаете проникнуть секрет, не фемину, а какого-нибудь «Смарагдова», их, «Смарагдовых», у Достоевского ой сколько – по чуланчикам, на неожиданных лесенках, в прятках. А Елена – что? О ней всё доподлинно известно: отцом записан бог Зевс – в образе лебедя, с матерью, правда, разнобой: то ли богиня  Леда снесла яйцо с заключонной в нём красавицей, то ли распределительница благ и мстительница по совместительству, тоже в божеском чине, Немесида, а Леда в этом случае яйцо только лишь высиживала. Нелепость, конечно, но: миф, понимаете!

На полях: Достоевский будто бы некстати, в записках по «делу Кронеберга» об истязании девочки, пишет: «Плевать на жалость-то бы не надо было, давить и иронически смеяться над самым истинным, чистым чувством не следовало бы все-таки. (Прекрасная Елена). <…> Одним словом, нечто неразрешимое» (141; 24).

Такая вот «Лебедева Елена… Немесидовна», красотка!

«Адресат устанавливается на основании пометы, сделанной карандашом на 2 л. об. письма: Е.Н. Лебедевой» (317; 30.I).

***

«Письмо» это стоит того, чтобы привести его полностью:

«Милостивая государыня,

Старика Карамазова убил слуга Смердяков. Все подробности будут выяснены в дальнейшем ходе романа. Иван Федорович участвовал в убийстве лишь косвенно и отдаленно, единственно тем, что удержался (с намерением) образумить Смердякова во время разговора с ним перед своим отбытием в Москву и высказать ему ясно и категорически свое отвращение к замышляемому им злодеянию (что видел и предчувствовал Ив<ан> Ф<едорови>ч ясно) и таким образом как бы позволил Смердякову совершить это злодейство. Позволение же Смердякову было необходимо, впоследствии опять-таки объяснится, почему. Дмитрий Федорович в убийстве отца совсем невинен.

Когда Дмитрий Карамазов соскочил с забора и начал платком вытирать кровь с головы раненного им старика слуги, то этим самым и словами: “Попался старик” и проч. как бы сказал уже читателю, что он не отцеубийца. Если б он убил отца и 10 минут спустя Григория, то не стал бы слезать с забора к поверженному слуге, кроме разве того, чтоб убедиться: уничтожен ли им важный для него свидетель злодеяния. Но он, кроме того, как бы сострадает над ним, говорит: попался старик и проч. Если б отца убил, то не стоял бы над трупом слуги с жалкими словами. Не один только сюжет романа важен для читателя, но и некоторое знание души человеческой (психологии), чего каждый автор вправе ждать от читателя.

Во всяком случае мне лестно Ваше участие к моему произведению.

Примите уверение в искреннейшем моем уважении.

Ваш покорный слуга Ф.Достоевский» [Выделил. — Л.] (129; 30.I).

Да, да, да – дата! Дата написания (не отправки) этого будто бы письма:

8-е ноября 1879 года.

Сразу: Аналогов этому «письму» в эпистолярии Достоевского нет. Нет, да и отыскаться, наверное, не может, даже случись чудо, и обнаружится архив, похищенный и пропавший где-то на территории современной «независимой» Грузии в 1920-е годы, в самый апогей Русского Апокалипсиса.

Конечно же, факт существования этого «письма» был известен мне задолго до начала работы над «Убийцей в рясе» и его продолжением.

Конечно же, одного только авторства этого «письма» достаточно для того, чтобы разом похерить идею «Убийцы», а и вовсе не тратить ни время, ни силы на доказательство «недоказуемого».

Конечно же, разбирательство с этим «письмом», как последним аргументом «царящих» догматиков, оставлено было – умышленно, и на ядовитой, до-о-олгой ухмылке (я ой как терпелив) – «на сладкое», к занавеске, задёрнуть которую давно уже, по-хорошему, пора:

«Цикл времен совершен» (109; 14).

Некоторые факты, из общеизвестных.

Достоевский написал за свою жизнь множество писем.

Достоевский не раз, на письмах, признавался, что не любит и не может писать писем, особенно в пору, когда работает над очередным «серийным» произведением.

Не все письма Достоевского (и Достоевскому) дошли до нас: часть их пропала, как полагают, с исчезнувшим архивом, часть была уничтожена самим Достоевским (например, когда он, «во время оно», возвращался в Россию из Европы и ожидал обыска на границе), часть сожгла, по смерти Достоевского, его вдова.

Достоевский буквально трясся над сохранением в тайне фабул задуманных им произведений, доверяя эту тайну (в письмах, опять же, или на беседе) лишь редким и избранным из тех, кого он, в разное время, почитал своими ближайшими и вернейшими друзьями: например, брату Михаилу, Ап.Майкову, Н.Страхову, Вл. Соловьёву…

Достоевский даже своим редакторам и издателям – Каткову и Любимову сообщал лишь общий контур будущего произведения, отчеркну – продаваемого к первой публикации произведения.

Достоевский, во всю свою литературную жизнь, по возвращении с каторги и солдатчины, как мог приспособливался и, как позволял поводок денежной зависимости от керберообразного издателя-редактора-цензора, с этим самым издателем-редактором-цензором боролся, порой преотчаяннейше и, на первых порах, безуспешно.

Достоевский искал себе – мучительно искал художнической свободы, свободы от редактора-издателя-цензора, и, в многолетнем поиске, выработал в себе уникальный тип феноменального по хитроумности заговорщика и, если угодно, испытателя-экспериментатора, всякий раз, на очередном тексте, пробующего сердце, разум и душу своего читателя «на прочность», на прочность веры, прежде всего.

Достоевский невысоко ставил профессиональные качества современных ему «русских критиков» (прочти он нынешних, уехал бы в Америку), что, в частности, получило выражение в «Предисловии от автора» «Братьев Карамазовых», где он бросил издевательский вызов этому маломысленному «сословию»; но и, вместе с тем, провозгласил, что намеревается развернуть интригу романа (как минимум – интригу) на двуроманное целое, и только в целом возможно «выяснение» главного героя (только ли его одного?), понимание его пути, его характера, во всех, пути и характера, трансформациях. Первым, «предисловным» романом Достоевский «только» заинтриговывал, подманивал и втягивал читателя в «главный» роман, которому, увы, не суждено было состояться.

Обо всём этом, и с подробностью, говорится в «корпусной» части «Убийцы в рясе» – книге «Эпистолярный заговорщик», а и вообще в целом подошедшего к завершению исследования.

Наконец, романы Достоевского (этого никогда нельзя упускать из виду) первым изданием выходили в журнальном варианте – главами, книгами, частями, что, само по себе, требовало известных усилий автора к поддержанию в читателе стойкого и, по возможности, нарастающего интереса к живому, «в живую» подаваемому действию. К романной интриге.

Со всем возможным вероятием можно предположить, что и второй роман дилогии Достоевский предполагал выпустить (первым изданием) тоже под журнальной обложкой и, скорее всего, в том же Катковско-Любимовском «Русском Вестнике».

Достоевский, сколько мог, старался выдержать график сдачи готового материала, однако не всегда это получалось и, как следствие, понуждало Достоевского к объяснениям перед редактором-издателем-цензором, перед читателем.

Такие, общим очерком, факты. Исторические.

Теперь, итогом, — рассуждение по поводу некоторых фактов истории другого рода, истории изучения и научного осмысления романа «Братья Карамазовы», а там и, в неразрывной связи с ним, «всего» Достоевского.

Как представляется, именно «знаменитое письмо» утвердило новых и новейших «заведующих» Достоевским в верности их понимания романа, в устроении «Вавилонского» сооружения, догмы «Достоевский», а там и увело на путь муравьного копошительства в нескончаемой «игре в бисер», и всё на мизере, и всё семпелёчками.

И семпелёчки всё, по сказке Пушкина, на вид «золотые».

Традиционно презентуемая как автор трудов, «вошедших в золотой фонд достоевистики», г-жа В.Е. Ветловская прямо из «письменной» логики (не будь этого письма, его стоило бы придумать) и исходит – вот, к примеру:

«В “Братьях Карамазовых” организующая произведение тема (уголовное происшествие) раскрывается <…> по законам детективного жанра: интригующее начало <…> и завязка; цепь готовящих «катастрофу» событий; изложение самой «катастрофы» с умолчанием истинного виновника [имеется в виду Смердяков. —Л.]; наконец, развязка, в которой этот виновник выясняется, благодаря чему спадает напряженное волнение, вызванное детективным сюжетом. Но цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике, которую этот сюжет вбирает» [Выделил. — Л.]**.

И далее, ставя под шаткую стенку контрфорсы:

«… если повествование об уголовном происшествии (детективная тема) не несет на себе основной идейной нагрузки, а важно лишь в теснейшем соотнесении с инородным, включенным в повествование материалом, то сопоставление такого произведения с разрядом детективных будет так же мало способствовать раскрытию содержания, как и любое другое соотнесение» [Выделил. — Л.]***.

Подводя: научному изучению подлежат только идеи, это «основное» в Достоевском, всё прочее, в чём идей и идейности «не видно», — сорняк, плевелы, «осетрина второй свежести».

Следуя своей логике, г-жа Ветловская «естественно» доходит до категорического отрицания даже мысли о том, что Достоевский вынашивал замысел сделать Алёшу революционером-террористом (идея идее рознь, эта идея – «негодная», «плохая»); г-жа Ветловская «обнуляет» множественные свидетельства современников и знакомцев Достоевского, «отменяя» (sic!) историю, которая «идейно выдержанную» г-жу Ветловскую не устраивает; на столь шаткой основе возникает категорическое утверждение, что Достоевский, будто бы, в процессе написания первого романа, передумал писать второй.

Ну, всё верно: сказал а, говори бэ.

Разделяй и властвуй. Власть над умами и душами ой как сладка.

Не скажу, что эта логика совсем уж ущербна, она оправданна, но в той лишь мере, на том мизере, из которого исходит неспособность толкователя понять им толкуемое, охватить своим коллективно-муравейным умишком весь объём, всю ширь-глубину неэвклидового мира, оставленного нам Достоевским – оставленного, чтобы мы, люди вновь основываемой русской национальности, его разгадывали и, наконец, разгадали:

«Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание национальности, надо прежде всего понимать, что это значит»!

Пробую реконструировать «логику» Ветловской (и иже с ней), и что получаю:

«Достоевский начал и организовал роман темой уголовного происшествия, убийством одним из сыновей (но кем?) отца, и, разумеется, начал раскрывать это убийство по законам детективного жанра; выведя подготовку убийства (к расследованию дело не вызрело) до объёма менее двух третей текста первого романа из двух, пребывая в удовлетворении от проделанной работы и имея целью нечто далёкое и отдельное от перипетий детективного сюжета, Достоевский пишет письмо неизвестной читательнице («причуда гения»!), на котором объявляет: интригующее начало и завязка пройдены, и, несмотря на то, что до развязки с «выяснением» убийцы ровным счётом 28, пока ещё не выписанных даже начерно глав, вам, и только вам, дорогая незнакомка, я, так и быть, отвечу на волнующий вас вопрос: “Кто именно убил Фёдора Павловича Карамазова?”.

И отвечает:

“Милостивая государыня,

Старика Карамазова убил слуга Смердяков. Все подробности будут выяснены в дальнейшем ходе романа…”

Это, конечно, несколько странно и даже чудаковато выглядит (продолжаю реконструировать “логику” г-жи Ветловской и иже с нею), что Достоевский так уж разоткровенничался перед “человеком с улицы”, однако, известно, что “Достоевский не мог ни жить как другие, ни писать как другие, ни веровать как другие”, а был самый настоящий гений и, следовательно, чудак. (Впрочем, для чистоты научного исследования, “чудака” подотрём.) Так вот, — как бы продолжает как бы рассуждать как бы г-жа Ветловская, — подоплёка очевидно нелепого поступка Достоевского кроется и раскрывается на том очевидном и логически выводимом факте, что цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике, которую этот сюжет вбирает, и (уж конечно), если повествование об уголовном происшествии (детективная тема) не несет на себе основной идейной нагрузки, то сопоставление такого произведения с разрядом детективных будет так же мало способствовать раскрытию содержания, как и любое другое соотнесение…

Ergo, Достоевский не бульварный писака-детективщик (что с его стороны было бы низко), а подлинно нравственно-философский и социально-публицистический художник (с самой пребольшущей буквы), вышедший к народу не в детективные бирюльки играть, увлекая и захватывая, а нудеть риторико-дидактическими построениями на манер, скажем, Обер-прокурора Синода г-на Победоносцева, облечёнными для лёгкости усвоения материала в развлекательную форму полифонического диалога идей (этого, конечно, на факте текста нет, но “мы так видим”).

Ergo №2: поскольку доказательство по пункту первому исчерпывающе, то есть  повествование об уголовном происшествии (детективная тема) не несет на себе основной идейной нагрузки, то… нечего всяким там беспокойным искать и отыскивать некое «шестое лицо», то есть как бы другого какого-то убийцу, потому уже, что это не научно и будет так же мало способствовать раскрытию содержания, как и любое другое соотнесение…»

Достоевский на этом месте как бы рассуждения как бы г-жи Ветловской (и иже с нею) встаёт и говорит – точно ученик какой, весь покраснев, так покраснев, что на него жалко стало смотреть:

«Впрочем, я даже рад тому, что роман мой разбился сам собою на два рассказа “при существенном единстве целого”: познакомившись с первым рассказом, читатель уже сам определит: стоит ли ему приниматься за второй?» (6; 14).

Г-жа Ветловская (и иже с нею) как бы отвечает Достоевскому, по дороге в школу «потерявшему», увы, второй рассказ:

Ступай-ка, дружочек Федя, или Коля, или как там тебя… вон из класса, расскажешь эту бабью сказку преподавателю всемирной, то есть древней, то есть древнейшей истории. И чтоб никаких мне больше «вторых рассказов» и «существенных единств», не то сам в карцер на фербант, а родителей к г-ну директору, он им задаст экстрафеферу, будут помнить здание у Цепного моста!..

Чем тут возразишь, ведь: «Не один только сюжет романа важен для читателя, но и некоторое знание души человеческой (психологии), чего каждый автор вправе ждать от читателя».

Н-да-с…

***

И, однако же, возражатели г-же Ветловской, а с нею и «золотому фонду», отыскались – не сразу, но со временем, в некоторых внешне вполне лояльных правящей догме и степенных «русских критиках», собравшихся как-то на подпольную маёвку и, в процессе сумбурного обмена мнениями, вдруг, неожиданно для самих себя подведших:

А Смердяков-то на себя того… наклепал!

И это правда, трудная, но правда текста.

То есть, небольшая числом группка слабых бунтовщиков разом похерила и научение г-жи Ветловской (и всю догму разом), и исходный (или опорный) пункт догмы и научения – это самое «знаменитое письмо». Хуже: мало сознающие ужас своего деяния шалунишки заподозрили Достоевского – самим фактом признания правды текста – в мистифицировании на «знаменитом письме»!

Люблю Россию я, но странною любовью…

Следует признать, что г-же Ветловской (и её могучим предшественникам) не спешили верить не только для виду проникшиеся её «логикой», но и те, кто вовсе не читал её «золотофондовского» научения. На сотню благонамеренных учеников в классе всегда отыскивалась чортова дюжина балбесов со своими версиями случившего в детективной составляющей сюжета, то есть по-настоящему увлечонных и увлёкшихся бульварной интрижкой, всунутой Достоевским в добрый кусок идейно-философского хлебца (для затравки, а то и для потравы). Одни из этих негодников твердили, что Фёдора Павловича убил всё-таки Митя – в темноте, и потому этого «не видно»; другие – что убил тайно возвратившийся с дороги в Москву Иван (ну, это как у нынешнего Пелевина в романе «Т», на крыльях с поезда сиганул); третьи – что Фёдор Павлович так крепко в тот вечер напился (разнервничавшись в сладострастном ожидании), что пал в обмороке и, в падении, рамозжил себе череп; четвёртые, показывая учителю кто традиционно-умеренный нос, кто отвязную хэви-металлическую «козу», на кривой ухмылке отвечают, что, де, Чорт, воплотившись наконец в семипудовую купчиху, подкрался к сладострастнику задами и убил, убил и уволок в преисподнюю – как Мефи уволок дурака Гансвурста в народно-балаганной трагикомедии «Фауст»; уволок и пожрал с потрошком, и, де, потому в романе отсутствует сцена похорон убиенного, что хоронить было нечего…

(В скобке: хорошо что последним, особенно – последним, за неразвитостью и нелюбопытством их, не известно о якобы имевшем место и вошедшем в «научный оборот» намерении Достоевского изобразить Фёдора Павловича Карамазова и лакея его Павла Смердякова предавшимися содомии****. То-то была бы потеха! Тьфу.)

Чем тут возразишь, ведь: Дело в том, что вопрос: “Кто именно убил Фёдора Павловича Карамазова?”решительно обратился во всех классах в секрет, и чтобы проникнуть его, надо было прочесть у Смарагдова.

А «Смарагдова» давненько не переиздавали, и не у кого взять и подглядеть. Опять незадача!

Коля Красоткин: «Чтобы толковать о таких исторических событиях, как основание национальности, надо прежде всего понимать, что это значит».

На книге «Русское решение вопроса» я попытался представить, что именно означало для Достоевского «основание национальности», попытался показать, насколько серьёзно и насколько глобально, до надмирностей, прозревал он этот вопрос, и какое решение ему приготовлял.

(В скобке, усмешливо: что Достоевский «подарил» «собачьему сыщику-конспирологу», «социалисту»-кудеснику Красоткину свою великую, фантастичнейшую и «утопическую» идею, нисколько не снижает её значения, не сводит к «вопросам всемирной, т.е. древней, т.е. школьной истории», а напротив – открывает горизонты будущего, тоже фантастичного, но великого, в возможно пугающем разрешении своём, будущего.)

Пара примеров.

«Дневник писателя» на 1877 год; глава «Признания славянофила»: «… И наконец, для третьих славянофильство, кроме этого объединения славян под началом России, означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что великая наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его свое новое, здоровое и еще неслыханное миром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, начала которого лежат в гении славян, а преимущественно в духе великого народа русского, столь долго страдавшего, столь много веков обреченного на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых роковых недоразумений западноевропейской цивилизации. Вот к этому-то отделу убежденных и верующих принадлежу и я» [Выделил. — Л.] (95-196; 25).

«Дневник писателя» на 1880 год; глава «Две половинки»: «… Начались христианские общины – церкви, затем быстро начала созидаться новая, неслыханная дотоле национальность – всебратская, всечеловеческая, в форме общей вселенской церкви. Но она была гонима, идеал созидался под землею, а над ним, поверх земли тоже созидалось огромное здание, громадный муравейник – древняя римская империя, <…> являлся человекобог, империя сама воплощалась как религиозная идея. Но муравейник не заключился, он был подкопан церковью. Произошло столкновение двух самых противоположных идей, которые только могли существовать на земле: человекобог встретил богочеловека, Аполлон Бельведерский Христа. Явился компромисс: империя приняла христианство, а церковь – римское право и государство. <…> В восточной же половине государство было покорено и разрушено мечом Магомета, и остался лишь Христос, уже отделенный от государства» [Выделил. — Л.] (169; 26).

Выходит учитель и, обратясь к подозрительно притихшему классу, пафосно вопрошает о хрестоматийно обречонной спасти мир красоте:

— Что красота – огонь, не видимый в сосуде, или сосуд – холодный, как бла-бла?

Встаёт ему навстречу шкодник и гласит барабанятину на голубом глазу:

— Красота есть торричелиева пустота – безвоздушное пространство, образующееся над поверхностью жидкости в закрытом сверху сосуде. Это явление было объяснено ещё в 1643 году итальянским физиком… э-э… Торричелли…

Браво, школьник!

«Что же делать, что у нас есть такая историческая черта? Я не знаю, что из нее выйдет, но, очень может быть, что-нибудь и выйдет» (216; 25).

Между тем, как представляется, нравственно-философская и социально-публицистическая, а с ними и религиозная, апокалипсическая, с трендом в апокастасис (и проч.) тематика, которая будто бы «вбирает» в себя, до поглощения и замещения, детективный сюжет, вовсе не пребывает в отношениях с этим сюжетом по схеме «верх-низ», «приказание-подчинение», «высокое-низкое», «дидактическое-развлекающее», «вытесняющее-вытеснимое». Сознать это очень просто, куда проще выдумывания «скреп» ради «упрочения» трещащего по швам, рушащегося на глазах муравейного домишки, сооружонного «обвавилоневшими» догматиками: надо сознать себя попавшим в неэвклидово зазеркалье Достоевского, и, на всяком из парадоксальных «русских вопросов», попытаться (хотя бы попытаться) дать столь же парадоксальный, и в силу своей парадоксальности, «русский» ответ, сыскать «русское» решение.

Напомню, что в пред-«Карамазовском» выпуске «Дневника писателя» Достоевский, обращаясь к читателям, объявил, что «и впрямь займется» «одной художнической работой, сложившейся <…> в эти два года издания “Дневника” неприметно и невольно» (126; 26). То есть, роман «сложился» (это факт), в числе «прочего», из поднимавшихся, осмысливавшихся в «Дневнике» вопросов – «русских вопросов», и, в свою очередь, выпущенный летом 1880 года «Дневник» также «сложился», среди прочего, из вопросов, поднятых и представленных на «Братьях Карамазовых». И прочитывать и «решать» эти вопросы следует «деликатному читателю» только и именно «при существенном единстве целого», целого Достоевского.

Представленные два отрывка из «Дневника» 1877-го и 1880-го годов (предроманный и прироманный периоды) как раз и демонстрируют, на одном из явных проявлений затеянной мистификатором-заговорщиком Достоевским «школьной» игры, неразрывность этого, искомого, единства «детективного» с «идейно-публицистическим», а с ним и в нём – русского решения русского вопроса.

Поясню.

Именно в «детективной составляющей сюжета» «Братьев Карамазовых» (деление это действительно только для догматиков, из особо упёртых) Достоевский даёт самое начало фантастического процесса созидания новой, неслыханной дотоле национальности – всебратской, всечеловеческой, в форме общей вселенской церкви. Старец Зосима выступает с пророчеством этого созидания и, более того, земно кланяется будущему созидателю, а настоящему грешнику, без минуты убийце – Дмитрию Фёдоровичу Карамазову. Это в его, Дмитрия Фёдоровича, образе воплощено, при начале созидательного, долгого и мучительного, но и, вместе с тем, фантастически быстрого процесса: «Но она [церковь. — Л.] была гонима, идеал созидался под землею». Из этой строчки до читателя должен донестись – потому как он доносится Достоевским – подземный «гимн» каторжного Мити Христу и Солнцу.

И никаких «превращений»: церкви ли в государство, государства ли в церковь – всей этой дурной гонки за дурной бесконечностью мудрёного софизма, потому уже, что на школьном уроке всемирной истории одним из учителей человечества было сказано: «В восточной же половине государство было покорено и разрушено <…>, и остался лишь Христос, уже отделенный от государства» [Выделил. — Л.] (169; 26).

История, как известно из наштампованного мудрецами за века и века, имеет свойство «повторяться»… Но компромиссовуже бывших, не должно снова быть. Не должно!  В этом, если угодно, вера Достоевского. Им самим на печатном слове высказанная.

Разве это не «идейно-философское» и проч. «делительное» из «русско-критических» благоглупостей? Но разве это – в нагрешившем, попавшимся «как дурак», осуждённом за чужое преступление, раскаявшемся и обратившемся к Богу герое – не есть проявление «детективного сюжета», разве это каким-нибудь скальпелем разделимо, разве поглощаемо, за «исчерпанностью»? Разве в этом не слышно «Дневниковых» и «исторических», во всех смыслах, вопрошаний Достоевского?..

«В восточной же половине государство было покорено и разрушено мечом Магомета, и остался лишь Христос, уже отделенный от государства. А то государство, которое приняло и вновь вознесло Христа, претерпело такие страшные вековые страдания от врагов, от татарщины, от неустройства, от крепостного права, от Европы и европеизма и столько их до сих пор выносит, что настоящей общественной формулы, в смысле духа любви и христианского самосовершенствования, действительно еще в нем не выработалось» [Выделил. — Л.] (169-170; 26).

Её, формулу, выработать нужно: «Работай, неустанно работай» (72; 14).

Сказано – христопродавцу Алёше? Нет, читателю: «Много званных, но мало избранных». Но: «Работай, неустанно работай»!

«Вот мы, верующие, пророчествуем, например, что лишь Россия заключает в себе начала разрешить всеевропейский роковой вопрос низшей братьи, без боя и без крови, без ненависти и зла, но что скажет она это слово, когда уже Европа будет залита своею кровью, так как раньше никто не услышал бы в Европе наше слово, а и услышал бы, то не понял бы его вовсе.  Да, мы, верующие, в это верим, но, однако, что пока отвечают нам у нас же, наши же русские? Нам отвечают они, что всё это лишь исступленные гадания, конвульсьонерство, бешеные мечты, припадки, и спрашивают от нас доказательств, твердых указаний и совершившихся уже фактов. Что же укажем мы им, пока, для подтверждения наших пророчеств?..» [Выделил. — Л.] (197; 25).

Если Достоевского вам не слышно, то лечиться надо, дамоспода мои нехорошие, крепко лечиться – хоть бы у врача «ухо-горло-носа», это никогда не поздно, ей-Богу!

Но вот: «… Но она была гонима, идеал созидался под землею, а над ним, поверх земли тоже созидалось огромное здание, громадный муравейник –  <…> империя, <…> являлся человекобог, империя сама воплощалась как религиозная идея. Но муравейник не заключился, он был подкопан церковью. Произошло столкновение двух самых противоположных идей, которые только могли существовать на земле: человекобог встретил богочеловека, Аполлон Бельведерский Христа» [Выделил. — Л.] (169; 26).

Достоевский рисует картины исторического прошлого, выводит читателя на школьный урок истории, открывает ему «Смарагдова». Что ты прочитываешь в этом «Смарагдове», Читатель? Легла ли тебе на душу, вонзилась ли в сердце фантастичнейшая из картин: в то время, когда будущий созидатель, один из невеликого множества, неслыханной дотоле национальности – всебратской, всечеловеческой, в форме общей вселенской церкви, гоним, и созидает чаемый идеал под землёю (здесь – не метафора), в каторжных норах, над ним, поверх земли тоже созидалось огромное здание, громадный муравейник, начавшийся с «детской империи» черновиков, нашедшей выражение в школьной деспотии маленького тирана-«социалиста» Коли Красоткина; и к этой игрушковой пока, как на театре, с игрой в разбойники «империи» явился человекобог, приготовленный Чортом-Сатаною и предсказанный лжепророком в поэме «Геологический переворот», — твёрдый боец, поднявшийся с на сажень пропитанной кровью и слезами земли. Боец вперил непросохшие очи в звёздные небеса и воодушевился дерзкой мечтою низвести их на землю – для того, чтобы не было больше «ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных», а были бы все как дети, как школьники, как слабые бунтовщики, которым будет дадено «всё», и прежде всего – «свобода».

И мнимое воскресение (пляшите, апологеты Фёдоровской мечты-утопии!).

«И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла» (236; 14); и первым из этих страдальцев будет таящийся отцеубийца, христопродавец и дьволопоклонник, именем Алексей Фёдорович Карамазов.

Ему, Алексею Фёдоровичу, должны были, по замыслу Достоевского, поверить все – и персонажи романа, и читатели, входящие в фантастический мир из действительной живой жизни. Должны были поверить, должны были соблазниться – Достоевский знал, чувствовал, он предвидел это.

На письме 1866 года: «У наших же русских, бедненьких, беззащитных мальчиков и девочек, есть еще свой, вечно пребывающий основной пункт, на котором еще долго будет зиждиться социализм, а именно, энтузиазм к добру и чистота их сердец. Мошенников и пакостников между ними бездна. Но все эти гимназистики, студентики, которых я так много видал, так чисто, так беззаветно обратились в нигилизм во имя чести, правды и истинной пользы! Ведь они беззащитны против этих нелепостей и принимают их как совершенство» [Выделил — Л.] (154; 28.II).

Он мучился этим. Жестоко мучился. И он решился вскрыть язвенный нарыв – жестоко вскрыть, через себя, через своё сердце.

Не успел.

Иной, может быть, припомнит «жестокий талант», брошенный вослед Достоевскому одним из таящихся идеологов русского террора Михайловским***** (чем он лучше, чем «нравственнее» таящегося убийцы?), другая заголосит на слезе о «безнравственности» жестоких решений, третий… Бог с ним, с этим «третьим» лицом: шестое оно, на самом-то деле, «шестое»!..

Вот, из «Жития» Преподобного Амвросия Оптинского, о начале пути молодого послушника Саши Гренкова, только будущего Амвросия: «Старец Лев любил молодого послушника, ласково называя его Сашей. Но из воспитательных побуждений испытывал при людях его смирение. Делал вид, что гремит против него гневом. С этой целью дал ему прозвище “Химера”. Под этим словом он подразумевал пустоцвет, который бывает на огурцах. Но другим про него говорил: “Великий будет человек”»******.

Прозрачный, мало окрашенный тщательно укрываемой эмоцией текст не даёт краски в описание «воспитательного эпизода» – этого не нужно: не художничанье. Привёл же сей отрывок только из одного соображения, как думается, вовсе не лишнего, да и контексту «Русского решения вопроса» в самый раз:

Парадоксальность Достоевского – и на тексте прежде всего – если и не исходит прямо из Восточнохристанского аскетизма, в знании и понимании коего ему иные давно и ныне «клерикально» отказывают, то настолько близка в иных, самых острых и самых трудноразрешимых моментах учению великих подвижников, их «абсурдистской» логике, что, на этом факте, слившихся с иными «клерикалами» секуляризаторов следует резко и решительно, но и сколько возможно вежливо попросить подвинуться и не заслонять Солнца… Ну, хотя бы солнца русской литературы:

Weg, meine lieben Schwestern und Brüder, weg!*******

* «… Мы тотчас же спросили чаю. Я все время любовалась моим Федей и была бесконечно счастлива. За чаем он спросил, не было ли ему письма, и я ему подала письмо от нее. Он или действительно не знал, от кого письмо, или притворился незнающим, но только едва распечатал письмо, потом посмотрел на подпись и начал читать. Я все время следила за выражением его лица, когда он читал это знаменитое письмо. Он долго, долго перечитывал каждую страницу, как бы не будучи в состоянии понять, что там было написано; потом, наконец, прочел и весь покраснел. Мне показалось, что у него дрожали руки. Я сделала вид, что не знаю, и спросила его, что пишет Сонечка. Он ответил, что письмо не от Сонечки, и как бы горько улыбнулся. Такой улыбки я еще никогда у него не видала. Это была или улыбка презрения, или жалости, право, не знаю, но какая-то жалкая, потерянная улыбка. Потом он сделался ужасно как рассеян, едва понимал, о чем я говорю. Вечером мы пошли гулять…» [Выделил. — Л.] — Дневник А.Г. Достоевской. 1867 г. М.: Новая Москва. 1923. С. 85-86.

Это «знаменитое письмо» получено было от Полины Сусловой, прежней пассии Достоевского; получено в отсутствие адресата и, как того следовало ожидать, вскрыто ревнующей молодою женой, прочитано и снова, по перлюстрации, аккуратно запечатано.

** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 11-12.

*** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 13.

**** «… в рассказе митрополита Антония (А.Храповицкого) из его книги о Достоевском <…> указана первоначальная рукописная версия причины убийства Смердяковым своего отца, не вошедшая в окончательный вариант романа по совету К.П. Победоносцева и М.Н. Каткова: “Только теперь выяснилось, что <…> Смердяков был подвергнут содомскому осквернению своим отцом Федором Павловичем <…>. Мы уже печатали о том сообщении, которое мы слышали от почтенного старца Ефрона <…>, сделавшего мне последнее на смертном одре. Он лично хорошо знал Достоевского <…> и раскрыл мне интимную сторону некоторых описанных автором событий, в том числе и о причине злобы Смердякова против своего отца Федора Карамазова…”». — О.Н. Кузнецов. Достоевский – пациент-христианин // Достоевский и современность. Вел. Новгород. 2003. С. 103-104.

***** См., например: «Ходил с Михайловским на Голубые Горы. <…> О Достоевском, чей литературный талант он (Михайловский) ставит очень высоко, сказал, что как человек он был негодяем… Однажды, после какого-то публичного вечера, Михайловский и Горький прощались друг с другом. Последний поцеловал у Михайловского руку, и Михайловский непроизвольно поцеловал руку у Горького». — Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов: характеры и суждения. М., 2008. С. 341-342.

****** Житие и наставления Преподобнаго Амвросия старца Оптинскаго. Изд. Свято-Введенской Оптиной пустыни. 1990. С. 6.

******* Прочь, дорогие сестры и братья, прочь! (нем.).

Реклама

2 комментария »

  1. […] likushin пишет: Но цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике, которую этот сюжет вбирает» [Выделил. — Л.]**. И далее, ставя под шаткую стенку ….. указана первоначальная рукописная версия причины убийства Смердяковым своего отца, не вошедшая в окончательный вариант романа по совету К.П. Победоносцева и М.Н. Каткова: “Только теперь выяснилось, что <… … […]

    Уведомление от что такое Л М П « Эхо блогосферы — Сентябрь 27, 2010 @ 4:33 пп | Ответить

  2. […] likushin пишет: И наконец, для третьих славянофильство, кроме этого объединения славян под началом России, означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что великая наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру, …. «И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания … […]

    Уведомление от человек как духовное существо « Эхо блогосферы — Сентябрь 27, 2010 @ 10:24 пп | Ответить


RSS feed for comments on this post. TrackBack URI

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Блог на WordPress.com.

%d такие блоггеры, как: