Два Света

Сентябрь 2, 2010

ПОРТРЕТЫ в НОЯБРЕ. РУССКОЕ РЕШЕНИЕ ВОПРОСА

3.

Условно, время действия «Братьев Карамазовых» – середина 1860-х годов, самый начаток пореформеного времени. В 1861 – 1865 годах в Соединённых Штатах Америки идёт гражданская война: южные штаты («крепостники») восстали на северные, провозгласили конфедерацию. В 1863 году в США прибывают две русские эскадры, что укрепляет позиции правительства Линкольна.

«В шестидесятых годах в Петербурге были в большом ходу литературно-музыкальные вечера и утренние чтения, которые устраивались обыкновенно с какой-нибудь благотворительной целью. Мне не раз случалось участвовать в них. Публика очень усердно посещала эти чтения-концерты, и часто большие залы в Благородном собрании в доме Бенардаки и в некоторых клубах были битком набиты посетителями. Особенно много сходилось в те дни, когда на афише стояли имена Тургенева, Некрасова, Майкова, Ф.Достоевского. Последний, возвратясь из ссылки, пользовался тогда большим сочувствием и возбуждал любопытство и участие. Эпизоды из “Мертвого дома”, в которых он описывал каторжный острог, при его выразительном чтении производили сильное впечатление. И кто не желал выслушать рассказа о темном и страшном быте каторги из уст даровитого литератора, который сам провел четыре года в ссылке среди всякого рода преступников и несчастных? Самая фигура Достоевского с кротким и мрачным выражением на страдальческом лице и его несколько глухой, но трогающий голос сильно действовали на публику. Невольно приходило на ум сравнение его с Дантом: он казался выходцем из того сибирского ада, который знали только по неясным слухам. Обыкновенно на чтениях его встречали и провожали сочувственными рукоплесканиями» [Выделил. — Л.]*.

Дом Бернардаки против «Мёртвого дома» – забавное, на созвучии, совпадение!

Напомню: написание фамилии Клода Бернара – Bernard **.

Тонка и прозрачно призрачна пряжа старых Мойр – Клото, Лахесис и Атропос: сердцем слышу.

«Мышленiе безъ сердца, — даже самое умное и изворотливое, — остается въ конечномъ счетѣ безразличнымъ: ему все равно, за что ни взяться, что ни обдумать, что ни изучить. Оно оказывается безчувственнымъ, равнодушнымъ, релативистическимъ, холоднымъ и циничнымъ; особенно – циничнымъ, а потому характернымъ для карьеристовъ, для людей пролазливыхъ, льстивыхъ, пошлыхъ и жадныхъ. Такое мышленiе не умѣетъ вчувствоваться въ свои предметныя содержанiя; оно не созерцаетъ, оно лишено интуицiи; его главный прiемъ – есть умственное разложенiе жизни, какъ бы умственная “вивисекцiя” живыхъ явленiй и существъ. Потому оно остается аналитическимъ, оно дѣйствуетъ разлагающе и такъ охотно занимается пустыми “возможностями” и “построенiями” (конструкцiями). Это дѣлаетъ его безпредметнымъ въ истинномъ и глубокомъ смыслѣ слова; но люди этого не замѣчаютъ. Отсюда возникаетъ формалистическая и схоластическая наука, — формальная юриспруденцiя, разлагающая психотерапiя, безсодержательная эстетика, аналитическое естествознанiе, парадоксальная математика, абстрактная и мертвая филологiя, пустая и безжизненная философiя. Наука становится мертвымъ и ложнымъ дѣломъ, а человѣкъ вынашиваетъ безпочвенное, разнузданное, обманчивое мiросозерцанiе…» [Выделил. — Л.]***.

Такая «наука» сама выставила себя за порог живой жизни Достоевского, и двери заперты – накрепко, с обеих, причём, сторон.

Из «Дневника писателя» на май – октябрь 1876 года (главка «Вывод из парадокса», следующая за «Несколькими словами о Жорж Занде»): «Да и сама Европа, может быть, вовсе не справедлива, осуждая русских и смеясь над ними за революционерство: мы, стало быть, революционеры не для разрушения только, там, где не строили, не как гунны и татары, а для чего-то другого, чего мы пока, правда и сами не знаем (а те, кто знает, те про себя таят). Одним словом, мы – революционеры, так сказать, по собственной какой-то необходимости, <…> даже из консерватизма…» (43-44; 23).

Выступая «русским революционером из консерватизма» (по Ф.М. Достоевскому, не по Л.А. Тихомирову), вынужден, «по собственной какой-то необходимости», объявить, что «русские критики» потеряли Жорж Занд в Достоевском. Потеряли и сидят теперь потерянными в скорбной лужице своих исканий.

***

« — Своего бы не забыть чего, — пробормотал он, единственно чтобы что-нибудь сказать.

Ты чужого-то чего не забудь! — сострил Митя и тотчас же сам расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил.

— Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не Ракитину! — крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости» [Выделил. — Л.] (27; 15).

Неловко двусмысленное: Достоевский умел «не забывать чужого».

Из «Дневника писателя» на май – октябрь 1876 года (главка «Несколько слов о Жорж Занде»): «Я думаю, я не ошибусь, если скажу, что Жорж Занд, по крайней мере по моим воспоминаниям судя, заняла у нас сряду чуть не самое первое место в ряду целой плеяды новых писателей, тогда вдруг прославившихся и прогремевших по всей Европе. Даже Диккенс, явившийся у нас почти одновременно с нею, уступал ей, может быть, в внимании нашей публики. Я не говорю уже о Бальзаке, явившемся прежде нее…» [Выделил. — Л.] (33; 23).

Митя на допросе в Мокром: «И таков ли, таков ли был бы я в эту ночь и в эту минуту теперь, сидя с вами, — так ли бы я говорил, так ли двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир, если бы в самом деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это убийство Григория не давало мне покоя всю ночь, — не от страха, о! не от одного только страха вашего наказания! Позор!» (438; 14).

Имя главного героя романа Жорж Занд «Мопра», по случайному совпадению с Достоевским – Бернар, Бернар де Мопра.

Митя: «Ух, Бернары! Много их расплодилось

Совершенно странным и совершенно же случайным образом романная судьба Бернара де Мопра во многом, слишком даже во многом, чуть не во всём предвосхитила романную судьбу Дмитрия Карамазова.

Они оба – Бернар де Мопра и Дмитрий Карамазов – «Бернары».

Они оба – Бернар де Мопра и Дмитрий Карамазов – капитаны: Бернар де Мопра выслужил этот чин в армии генерала Вашингтона; Дмитрий Карамазов дослужился до поручика, однако скотопригоньевский обыватель (видишь ли, Читатель, усмешку Достоевского?) прозвал его «отчего-то» именно «капитаном».

Именно на это указывает жестоко играющий заговорщик Достоевский, понуждая Митю, на исходе первого романа дилогии «Братья Карамазовы», поиграться «в Бернаров», на перечислении их имён: Карл, Клод… Бернар!****

Отчеркну: Бернар, в данном случае, как имя, а не как фамилия.

«Ух, Бернары! Много их расплодилось

Это подсказка читателю, одна из множества, подсказка на подзабытом публикою, а некогда гремевшем по читающей России тексте; эта подсказка подтверждает стопроцентное алиби «отцеубийцы» Митеньки и прямо указывает на подлинного убийцу. На Алексея Карамазова. На ряженого в «ряску» «инока». Указывает всею логикою непредвзятого сопоставления двух катастроф, случившихся в двух романах двух авторов: катастрофы во французском семействе кануна катастрофы мирового масштаба, выписанной Жорж Занд post factum, и в семействе русском, «случайном» – пророчимой Достоевским катастрофы последних русских времён.

Некоторые подробности дела о том, как Достоевский «творчески переосмыслил» Жорж Занд, для чего понадобилось ему это «переосмысление» и что из этого вышло; или – Русское решение вопроса.

Время действия романа Жорж Занд «Мопра» – последняя треть XVIII века, эпоха Вольтера, Руссо и «энциклопедистов», канун Великой Французской революции, кровавой, «в миллион голов» жертвы за устроение «настоящего царства Христова»; эпоха торжества устроителей филиала того же «царства» масонов Франклина, Вашингтона и прочих «филадельфийцев». Место действия романа «Мопра» – Франция, провинция Варенна (немного – Париж), и – побегом главного героя – взбунтовавшаяся против английской короны североамериканская колония, «Новый Свет».

Справка: Война за независимость американских колоний от английской метрополии происходила в 1775 – 1783 годы. 4 июля 1776 года в Филадельфии принята Декларация независимости, коей было провозглашено создание нового государства – США. В 1778 году подписан франко-американский договор (чему много содействовал представитель сепаратистов во Франции Бенджамин Франклин); королевский французский флот и армия выступили на стороне бунтовщиков-республиканцев. Россия также не осталась в стороне: вышла на международную политическую арену с инициативой «вооружонного нейтралитета», направленного против Англии. «Нейтралитет» подхватили некоторые государства Европы. В 1783-ем, по Версальскому мирному договору, Англия вынужденно признала независимость США.

«Настоящее царство Христово» получило законные права на существование.

Роман «Мопра» построен как пересказ безымянным повествователем жизни престарелого Бернара де Мопра, «с его собственных слов».

«На прошлой неделе мне удалось наконец повстречаться с Бернаром Мопра. Последний отпрыск этого семейства, он давно уже порвал со своей гнусной родней, и в знак отвращения к воспоминаниям детства, разрушил фамильный замок. Бернар – один из самых уважаемых людей в округе…» [Выделил. — Л.]*****.

Митя: «От всех вас уйду на Восток, чтоб никого не знать» (55;15).

Алёша, в безбожной «речи у камушка»: «Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома» [Выделил. — Л.] (195; 15).

Ликушин: Отчего никого из «христописающих» Алексея Карамазова не смутило абсолютное отсутствие в его жизни хоть одного-единственного «хорошего какого-нибудь воспоминания, и особенно вынесенного еще из детства, из родительского дома»? Откуда такому воспоминанию в его жизни взяться-то, а? Разве не есть воспоминание о сиротском детстве всех братьев Карамазовых, в виду отцовского разврата и беснования матерей – сплошной, чорным мазанный знак отвращения?..

«Примечательная жизнь этого старика была мне в общих чертах известна; но я всегда испытывал горячее желание узнать ее в подробностях и, главное, из его собственных уст. Необычайная судьба его представлялась мне чуть ли не философской проблемой, жаждущей разрешения…» [Выделил. — Л.] (295).

«Обед уже подходил к концу, когда по досадной случайности кто-то забыл притворить дверь, и старик почувствовал, как снаружи потянуло холодом; страшное проклятие, вырвавшееся у него, заставило нас с другом удивленно переглянуться. Бернар Мопра это заметил.

— Простите, господа, — обратился он к нам. — Я веду себя как человек невыдержанный. Удивительно ли? Я старая ветвь, по счастью отломившаяся от прогнившего дерева и пересаженная на добрую почву, но все такая же узловатая и грубая, как дикий остролист – ее родоначальник. А мне ведь больших трудов стоила моя нынешняя сдержанность и кротость. <…> Кто лет сорок – пятьдесят бился, чтобы из волка превратиться в человека, тот должен прожить лишнюю сотню лет, дабы вкусить плоды своей победы» [Выделил. — Л.] (295-296).

На одной этой фразе разом восстают две из коренных мыслей Достоевского: русское случайное семейство и восстановление падшего человека, и более того:

«Дед мой и восемь его сыновей были последышами уже почти исчезнувшей в ту пору у нас в провинции породы мелких феодальных тиранов, которые в течение стольких веков наводняли и разоряли Францию. Прогресс, стремительно шествовавший навстречу великим революционным схваткам, все успешнее сметал со своего пути узаконенный разбой и бесчинства феодалов» (299).

Как это, у «прогрессиста» и «социалиста» Ракитина: «Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не Ракитину!»

Роман «Мопра», это история одного древнего дворянского рода, одной семьи, история одной мятежной и дикой, исполненной страстей и противоречий любви; наконец – история одного уголовного преступления, покушения на убийство, преступления в череде других преступлений и убийств, история неправедного суда и осуждения невинного, история его счастливого оправдания, восстановления и возвращения к жизни. Детективная история отыскания и изобличения таящегося в монастыре и двоящегося убийцы (убийц)…

Фабульно – дилогия «Братья Карамазовы», с разницею во времени действия, исчисляемой ровно в сотню лет меж репетициями-экзерсисами «последних времён».

Удивительное совпадение: Жорж Занд рассказывает историю Бернара де Мопра на фоне последних десятилетий королевской, католической Франции, разлагающейся и разлагаемой – извне и изнутри, показывает иллюстрацией кануна жесточайшей, кровавой революции, всё ещё веруя в её, революции, «идеалы», искренне горюя о последовавшем «уничтожении республики», презрительно отзываясь о «поприще честолюбия», наставшем с воцарением Наполеона Бонапарта – в русском (как minimum) сознании одного из мировых «антихристов»; Достоевский выводит на страницы своего романа очутившуюся в очень схожем положении современную ему Россию, Россию «последних времён», Россию «последнего» православного старца, Россию, одолеваемую бесами, изыскивающими в русских коренниках чаемого ими, «своего» человека беззакония – «Ивана-царевича», Стеньку Разина, иного какого «бунтовщика хуже Пугачёва», хлыста Данилу Филипповича, наконец… Достоевский прозревает, видит очию, страшится, предупреждает, пророчит, страстно ненавидя всю «нашу» нигилистскую и соцьялистскую сволочь, гниль, мерзавцев, изменников русскому, христопродавцев…

Как и в чём они совпали – «бессознательная христианка», француженка, «собственница»-соцьялистка Жорж Занд и переменивший идеал с эшафота бывший каторжник, «литературный пролетарий», дворянин, монархист, православный христианин Достоевский?..

Последнее наставление Бернара де Мопра, последние слова в романе Жорж Занд:

«Не слишком доверяйтесь френологии: ведь у меня весьма выражена шишка убийцы, и, как иногда грустно шутила Эдме, в нашем роду убивают, к этому нас приучали с детства. Не верьте в неотвратимость рока или по крайней мере никогда не призывайте безропотно покоряться его воле. Вот мораль моей истории. <…> Я говорил о френологии <…> не для того, чтобы подвергнуть критике теорию, у которой есть свои хорошие стороны, ибо она направлена к тому, чтобы пополнить наши познания в области физиологии и тем самым лучше изучить человека. Я воспользовался словом “френология”, ибо в наши дни верят, будто одни лишь инстинкты формируют человека, верят столь же слепо, как древние верили в могущество рока. Я не думаю, что френология более проникнута духом фатализма, чем любая другая теория такого же порядка, и Лафатер, которого еще при жизни обвиняли в фатализме, на самом деле был ближе многих других христиан к духу Евангелия.

Не верьте в абсолютную неотвратимость рока, дети мои, и все же не отрицайте некоторой доли влияния, которое оказывают на человека его инстинкты, его способности, впечатления, окружавшие его с колыбели, первые картины, поражавшие его детское воображение, одним словом – весь внешний мир, так как он и определяет развитие нашей души. Помните, что мы не всегда бываем вполне свободны в выборе между добром и злом, не забывайте об этом, если только хотите быть терпимы к виновному, то есть справедливы, как само небо, ибо суд господень исполнен милосердия; иначе правосудие божье было бы несовершенным.

То, что я сейчас сказал, быть может, и не вполне согласуется с буквой христианской религии, но заверяю вас, мысль моя вполне отвечает духу христианства, ибо она истинна. Человек не рождается дурным; не рождается он и хорошим, как полагает Жан-Жак Руссо, старый учитель моей дорогой Эдме. Человек от рождения наделен теми или иными страстями, теми или иными возможностями к их удовлетворению, большей или меньшей способностью извлекать из них пользу или вред для общества. Но воспитание может и должно исцелять от всякого зла; в том заключается великая задача, ждущая своего решения, — речь идет о том, чтобы найти такую форму воспитания, которая отвечала бы натуре каждого отдельного человека <…> А пока будет разрешена проблема воспитания, общего для всех и одновременно приспособленного к особенностям каждого, старайтесь сами исправлять друг друга.

Вы спросите меня, каким образом? Ответ мой будет краток: возлюбите друг друга всем сердцем. Тогда нравы станут действовать на законы, и вы придете к уничтожению самого отвратительного и самого безбожного из всех законов – закона возмездия, к уничтожению смертной казни; ведь смертный приговор представляет собою не что иное, как признание власти рока над людьми, ибо такой приговор полагает виновного неисправимым, а небо – беспощадным» [Выделил. — Л.] (577-578 ).

Вот так, Лев Николаевич, такое вам, граф, с «Аз воздам» «Анны Карениной» назидэ с дидактюлью.

Вот так, месье Зола, Эмиль, с вашим «френологическим» детерминизмом.

Вот так, Алексей Фёдорович Карамазов, рекущий деткам над камушком.

Вот так, нынешние сторонники карающих меча и топора, «судьи праведные», куролюди – в зипунах, в подрясниках, в мундирах и во фраках. Ряженые.

Вот так, господин Клод Бернар и прочие бернары, которых поразвелось тут и понаехало…

***

Теперь – собственно детективная история, «бульварщина» и «банальная литературность», низкожанровое, внимания дамоспод научоных не заслуживающее, не достойное: так, разве, свысока…

Высшие взлёты великих французской и русской литератур.

Так близко прежде никогда ещё, кажется, не сходившихся.

Исходное: «Были в роду Мопра старшая и младшая ветвь. Я принадлежу к старшей. Дед мой, тот самый Тристан Мопра, что промотал свое состояние и опозорил имя, был до того свиреп, что о нем и поныне рассказывают всяческие небылицы» (297).  «Когда я появился на свет, единственным представителем младшей ветви Мопра был господин Юбер де Мопра, прозванный “кавалером”, ибо он некогда принадлежал к мальтийскому ордену и был столь же добр, сколь кузен его был злобен. Будучи младшим в семье, он <…> за год до моего рождения женился. <…> У него родилась дочь, а затем с надеждой на потомство ему пришлось проститься, ибо вскоре жена его умерла от тяжкой болезни, которую врачи назвали заворотом кишок» (297-298). «Что касается представителей старшей ветви, они показали себя с самой дурной стороны и столь прочно сохранили разбойничьи навыки, что получили прозвище “Мопра-душегубы”. Отец мой, старший из сыновей Тристана, один только был женат. Я единственный его отпрыск. <…> Узнав о моем рождении, Юбер де Мопра просил моих родителей отдать ребенка ему на воспитание; он готов был <…> сделать меня своим наследником. Но тут отца моего случайно убили на охоте, а дед отклонил предложение Юбера <…>. Тем временем у Юбера родилась дочь. Но когда семь лет спустя жена его умерла, не оставив ему других детей, желание увековечить родовое имя, свойственное тогда всякому дворянину, побудило его вторично обратиться к моей матери с тою же просьбой. Не знаю, что она ему ответила: мать моя в ту пору занемогла и вскоре скончалась. Деревенские врачи и у нее установили заворот кишок. Последние два дня жизни моей матушки дед не оставлял ее» (298). «Итак, семи лет я остался сиротой. Дед дочиста ограбил матушкин дом, унес все деньги и все тряпки, какие только можно было унести» (298). «В каждой семье у разбойников Мопра были наложницы, и все терпели это, находя в этом выгоду или же <…> удовлетворение своему тщеславию» (302). «Старик Мопра был коварным и хищным зверем <…>. Природное красноречие и некоторый лоск, приданный воспитанием, помогали ему в его плутнях. Он вел себя подчеркнуто учтиво, но в средствах убеждения, особенно для тех, кому хотел отомстить, недостатка не испытывал. Заманив жертву к себе, Тристан очень жестоко с ней расправлялся <…>. Злодейства свои Мопра вершил с такою ловкостью, что ошеломил всех в округе, внушив соседям чувство, весьма похожее на почтение» (303).

Первый итог: загадочные смерти двух матерей двух последних отпрысков двух ветвей древнего дворянского рода Мопра; сиротство главного героя; дед Бернара, Тристан де Мопра забирает семилетнего внука в своё разбойничье логово – Рош-Мопра; старшая ветвь Мопра – образчик французского «случайного семейства», тип «хищников», живущих разбоем и развратом.

Из речи адвоката Фетюковича: «Мой клиент рос покровительством божиим, то есть как дикий зверь» (168; 15).

Из детства Мити Карамазова, оставшегося сиротою будучи четырёх лет от роду: «… случилось так, что из Парижа вернулся двоюродный брат покойной Аделаиды Ивановны, Петр Александрович Миусов, <…> тогда же еще очень молодой человек, но человек <…> просвещенный, столичный, заграничный и притом всю жизнь свою европеец, а под конец жизни либерал сороковых и пятидесятых годов. <…> Услышав, <…> что остался Митя, он, несмотря на всё молодое негодование свое и презрение к Федору Павловичу, в это дело ввязался. <…> Он прямо ему объявил, что желал бы взять воспитание ребенка на себя. <…> Митя действительно переехал к этому двоюродному дяде, но <…> так как сам он, едва лишь уладив и обеспечив свои денежные получения с своих имений, немедленно поспешил опять надолго в Париж, то ребенка и поручил одной из своих двоюродных теток, одной московской барыне. Случилось так, что, обжившись в Париже, и он забыл о ребенке, особенно когда настала та самая февральская революция, столь поразившая его воображение и о которой он уже не мог забыть всю свою жизнь» (10-11; 14).

Из речи прокурора Ипполита Кирилловича на суде: «Посмотрите, наконец, на наш разврат, на наших сладострастников. Федор Павлорвич <…> есть пред иными из них почти невинный младенец. <…> Посмотрите на этого несчастного, разнузданного и развратного старика, этого “отца семейства”, столь печально покончившего свое существование. Родовой дворянин, начавший карьеру бедненьким приживальщиком, чрез нечаянную и неожиданную женитьбу схвативший в приданое небольшой капитальчик, <…> и прежде всего ростовщик» (124-125; 15). «Отеческих духовных каких-нибудь обязанностей – никаких. Он <…> воспитывает своих маленьких детей на заднем дворе и рад, что их от него увозят. Забывает об них даже вовсе. Все нравственные правила старика – après moi le déluge. <…> Он обсчитывает родного сына и на его же деньги, на наследство матери его <…> отбивает у него, у сына своего, любовницу. <…> Вспомним, однако, что это отец, и один из современных отцов» (126; 15).

Бернар де Мопра, старик 80-ти лет – о себе: «Я солгал бы, повествуя о годах моего детства, когда бы, стремясь вызвать у вас сострадание, стал утверждать, что родился с благородными задатками, с чистой и непорочной душой. <…> Быть может, есть непорочные души, быть может, нет <…>. Как ответить на вопрос: заложены ли в нас неодолимые склонности и способно ли воспитание только изменить их или же ему дано их искоренить? Что до меня, я не решусь об этом судить: я не метафизик, не психолог, не философ; но я прожил страшную жизнь, господа, и, будь я законодателем, я повелел бы вырвать язык или отрубить руку всякому, кто осмеливается проповедовать устно или письменно, что свойства человеческого характера предопределены и столь же мало поддаются перевоспитанию, как тигр с его плотоядностью. Господь уберег меня от подобного заблуждения.

Могу только вам сказать, что, не обладая, быть может, от природы достоинствами матушки, я унаследовал от нее добрые правила. Уже в детстве бывал я неистов – и то было неистовство мрачное и непобедимое: в ярости я становился слеп и жесток, перед лицом опасности – малодушно подозрителен, а в борении с нею – безрассудно отважен; иначе говоря, я был робок и в то же время смел, потому что был жизнелюбив» [Выделил. — Л.] (305).

Митя Карамазов, 28-ми лет – о себе: «Не думай, что я всего только хам в офицерском чине, который пьет коньяк и развратничает. <…> Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость. <…> И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть. <…> Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое?» ( 99-100; 14).

Митя на допросе в Мокром: «… слезы ли чьи, мать ли моя умолила бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение – не знаю, но черт был побежден» [Выделил. — Л.] (425-426; 14).

Эмиль Золя: «Когда будет доказано, что человеческое тело – механизм, в котором по воле экспериментатора можно разобрать и снова собрать все колесики, исследование, несомненно, обратится к поступкам человека, вызванным его страстями, и к интеллектуальной его жизни. А тогда мы вступим в ту область, которая до сего времени принадлежала философии и литературе; это будет решительная победа гипотез философов и писателей, одержанная с помощью науки. Уже существуют экспериментальная химия и физика, скоро у нас будет экспериментальная физиология, а затем разовьется и экспериментальный роман. Поступательное движение тут неизбежно, и ныне легко предвидеть, к чему оно приведет. Все связано между собой, — от детерминизма явлений в неорганическом мире пришли к детерминизму в мире живых существ; и поскольку такие ученые, как Клод Бернар, доказывают теперь, что человеческое тело подчинено действию постоянных законов, можно, не боясь ошибиться, предсказать, что придет час, когда будут установлены, в свою очередь, законы мышления и страстей. Детерминизм должен управлять и камнем на дороге, и человеческим мозгом» [Выделил. — Л.]******.

Митя Карамазов: «Реализм, Кузьма Кузьмич, реализм! <…> но я не литератор» (335; 14).

Из речи прокурора Ипполита Кирилловича – о Мите Карамазове: «Но вот третий сын отца современного семейства <…> О, мы непосредственны, мы зло и добро в удивительном смешении, мы любители просвещения и Шиллера и в то же время мы бушуем по трактирам и вырываем у пьянчужек, собутыльников наших, бороденки. <…> О, дайте, дайте нам всевозможные блага жизни (именно всевозможные, дешевле мы не помиримся) и особенно не препятствуйте нашему нраву ни в чем, и тогда мы докажем, что можем быть хороши и прекрасны. <…> Тут происходит его встреча с молодою, высокого характера и развития девушкой…» (128; 15).

Тристан де Мопра отдаёт внука, Бернара, под опеку одному из своих сыновей – Жану де Мопра: «Жан сделался моим опекуном и наставником, иначе говоря – тюремщиком и палачом. <…> Повинуясь жестоким прихотям этого чудовища, я почти десять лет кряду терпел голод и холод, брань, заточение и побои <…> Нравственных устоев у меня не было никаких, и неудивительно, если б я примирился с правом сильного, узаконенным в Рош-Мопра; но унижения и страдания, которым меня подвергал во имя этого права дядя Жан, учили не мириться с произволом» (306-307). «Мне было пятнадцать лет, когда дед мой умер. Особой горести смерть его ни в ком не вызывала, но обитателей замка повергла в совершенное уныние. Дед являлся вдохновителем всех пороков, процветавших в Рош-Мопра, и, однако, при всей своей жестокости он был менее подлым, нежели его сыновья. С кончиной деда угас и тот ореол славы, который стяжала нам его отвага. Сыновья, дотоле еще соблюдавшие какую-то благопристойность, теперь все больше превращались в пьяниц и распутников <…> Ловко шныряя по ярмаркам под самым разным обличьем, мы стали заниматься кражами. Были мы разбойниками, а сделались ворами» (325-326).

Répéter: «Тут происходит его встреча с молодою, высокого характера и развития девушкой…» (128; 15).

Ночь. Замок Рош-Мопра: «Дверь снова отворилась, и в залу уверенной походкой вошла необычайно одетая женщина. <…> В самый разгар облавы на волков <…> лошадь этой юной особы испугалась и понесла. <…> плохо зная Варенну, <…> она окончательно сбилась с пути. Гроза и ночной мрак повергли ее в полное замешательство. Попавшийся ей навстречу Лоран предложил проводить ее в замок Рошмор, где он якобы состоял лесничим <…> Никого из Мопра она никогда в глаза не видала» (329). «Юная Эдме де Мопра приходилась мне двоюродной теткой. Она была дочерью господина Юбера, прозванного “кавалером”, которому я доводился внучатым племянником. <…> И мне и ей исполнилось семнадцать лет, разница в возрасте составляла несколько месяцев» (333).

«Я расслышал, как где-то рядом один из дядюшек сказал Жану:

— Ловко! Все идет как по маслу: попалась птичка в сети! Надо ее напоить – она защебечет.

— Погоди-ка, — ответил Жан, — постереги ее, тут дело серьезное, почище, чем простое развлечение. Надо нам посовещаться, тебя позовут, когда понадобится; пригляди только за Бернаром.

— А что? — резко спросил я, оборачиваясь к Жану. — Разве эта девка не моя?  <…>

— Черт побери! А ведь он прав!.. — сказал Антуан…» (331).

Митя – о своём знакомстве с Катенькой Верховцевой: «Главное, то чувствовал, что “Катенька” не то что невинная институтка такая, а особа с характером, гордая и в самом деле добродетельная, а пуще всего с умом и образованием, а у меня ни того, ни другого. <…> Вот и вышла тогда первая моя штука…» (103; 14).

«Штука» эта Митина – того же розлива, что и «штука» Бернара де Мопра: «Разве эта девка не моя?»

Митя: «… когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку секретно, мне как раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю, и в святости секрет сохраню» (103; 14).

Догадавшаяся, что угодила в ловушку, Эдме де Мопра – Бернару: «Не может быть, чтобы вы оказались таким же негодяем, как все эти разбойники; я знаю, какую гнусную жизнь они ведут. Вы молоды, ваша мать была добрая и умная женщина. Отец мой хотел усыновить и воспитать вас. Он до сих пор сожалеет, что ему не удалось извлечь вас из пропасти, в которой вы очутились. <…> Вспомните об узах крови, Бернар, <…> зачем же хотите вы надо мной надругаться? Убьют меня здесь или станут пытать? <…> Что они затевают?» (334).

Бернар – Эдме, домогаясь её, и немедленно, пользуясь выгодою своего положения, вполне по-насекомому, плотоядно и сладострастнически: «Если вы доступная девица, а я поверю вашему кривлянью и оставлю вас в покое, клянитесь, что станете моей любовницей» (335); «Ты либо моя любовница, либо жена» (338); «Вы так красивы, что я жажду лишь ваших ласк» (340).

Далее – глуповатая и неловко по-опереточному растянутая толкотня в духе «ах-ах» романов той поры: «любишь – не любишь», клятвы, пощечина, целование рук, мольбы спасти, призывы к бегству, признание, что у Эдме есть жених, и он – председатель окружного суда, обьятья, «спаси меня» и: «Я не оставлю тебя здесь… Бежим со мной!»…

Побег. Бернар спасает поклявшуюся ему «в вечной верности» красавицу Эдме (ложь во спасение). Всё это происходит на фоне битвы: стражники атакуют разбойничье логово Мопра. Все дядья Бернара, «Мопра-душегубы» гибнут. Или почти все…

Так Жорж Занд завязывает сюжетный узел романа «Мопра».

***

Социал-детерминист Золя: «… натуралистический роман, каким он теперь предстает перед нами, бесспорно, надо считать подлинным экспериментом, который романист производит над человеком с помощью своих наблюдений.

Кстати сказать, это не только мое мнение, но и мнение Клода Бернара. В одном месте он говорит: “В практической жизни люди только и делают, что производят друг над другом эксперименты”. А вот еще более убедительное его высказывание: “Когда мы рассуждаем о своих собственных поступках, у нас есть верный проводник – наше сознание: мы знаем, о чем мы думаем, что чувствуем. Совсем иначе обстоит дело, когда мы хотим судить о поступках другого человека, понять причины, побуждающие его к таким действиям. Разумеется, у нас перед глазами движения этого человека, а также другие, несомненные, на наш взгляд, проявления его чувств и желаний. Более того, мы полагаем, что существует необходимая связь между действиями и их причиной. Но что это за причина? Мы ее не чувствуем, не сознаем ее, как в том случае, когда дело касается нас самих; мы, следовательно, должны истолковать ее, предполагать ее по тем движениям, которые видим, и по тем словам, которые слышим. Нам приходится проверять одни действия этого человека другими его действиями; мы смотрим, как он поступает при таких-то обстоятельствах, — словом, мы прибегаем к экспериментальному методу”. <…> Приведу еще одно образное и поразившее меня выражение Клода Бернара: “Экспериментатор – это следователь, изучающий явления природы”. Мы же, романисты, — следователи, изучающие людей и их страсти» [Выделил. — Л.]*******.

Митя: «Я, брат, очень необразован, но я много об этом думал. Страшно много тайн! Слишком много загадок угнетают на земле человека. Разгадывай как знаешь и вылезай сух из воды. Красота!..» (100; 14).

Г-н Рассказчик – о Мите: «Он склонился головой и закрыл лицо руками. Прокурор и следователь молчали. Через минуту он поднял голову и как-то без мысли поглядел на них. Лицо его выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо замолк» (448; 14).

Человек и следователи, изучающие людей и их страсти. Изучающие и наказующие обречонных: экспериментальный метод жизни, суд и судьи, причинение пользы.

Юбер де Мопра – Бернару: «Теперь я знаю, Бернар, что обязан вам жизнью самого дорогого мне существа. Все мои дни посвящу я отныне тому, чтобы доказать вам свою признательность и уважение. Дочь моя также в долгу перед вами, и это долг священный. <…> Хотите, я буду вам отцом? <…> Вас могут привлечь к суду, обвинив в тех же злодеяниях, что и ваших недостойных дядей! <…> Ежели и удалось кому-нибудь из Мопра ускользнуть, он не появится вновь – дело его проиграно» [Выделил. — Л.] (356-357).

Жизнь 17-летнего дикаря и разбойника Бернара переменилась в одночасье. Благородный кавалер Юбер де Мопра берёт французского мальчика под свою опеку: «Бернар, мы оба с вами жертвы своей жестокой родни; сейчас не время сводить счеты с теми, кто уже предстал перед грозным судом божьим <…> Они не дали вам образования, сделали таким же разбойником, как и они сами; но вы сохранили великодушие и чистоту души <…>. Вы загладите невольные грехи, совершенные по ребяческому неведению; вы получите образование, соответствующее вашему положению; вы восстановите фамильную честь, ведь правда, вы хотите этого?» (358).

Более того, Бернар, оказывается, «сказочно богат»: «Утром того дня, когда господин Юбер приобрел права на замок Рош-Мопра, он зашел ко мне в комнату в сопровождении дочери и аббата и, показав купчую, которой увенчалась его благородная жертва (покупка Рош-Мопра обошлась почти в двести тысяч ливров), объявил, что я буду немедля введен во владение не только моей частью наследства, в общем незначительного, но и половины доходов с имения. Одновременно кавалер по завещанию передавал в мою собственность все имение в целом – основной капитал и проценты с него – при одном условии, что я согласен получить “приличествующее моему положению образование”» (367).

Но улыбнувшееся Бернару счастье неполно: «Ежели бы при моей вторичной попытке вас доверили моему попечению, вы бы воспитывались вместе с моею дочерью и, надо полагать, стали ее супругом. Но бог судил иначе. Вам еще только предстоит приступить к учению, она же свое заканчивает. Эдме в том возрасте, когда девушке пора устроить свою жизнь; да, впрочем, она уже сделала выбор: она любит господина де ла Марша и скоро выйдет за него замуж» [Выделил. — Л.] (358-359).

Бернар, со всею пылкостью своей дикой натуры влюбился в Эдме де Мопра, однако вот его соперник: «Господин де ла Марш был молод, знатен и во всем подражал модным веяниям времени. Он увлекался новой философией, слыл горячим вольтерьянцем, пылким почитателем Франклина <…> Приверженный к сословным предрассудкам сильнее, чем ему хотелось бы, он был весьма чувствителен к мнению света, хотя кичился своим свободомыслием. Таков был этот человек. Внешность его, весьма привлекательную, я находил крайне пошлой» (370).

Пуфф und пшик: эрзац-философ, никак не Иван Карамазов. Что-то вроде Ракитина, только с изнанки, по сословному признаку.

Эдме де Мопра дала два слова – пустенько поблёскивающему де ла Маршу и неотёсанному дикарю Бернару. Второе слово – вынужденно, и Эдме предлагают пренебречь им, однако…

Эдме – аббату Оберу: «Если под словом “любовь” вы разумеете доверие и дружбу, тогда я люблю де ла Марша, — серьезно ответила она, — если же вы разумеете под этим сострадание и участие, я люблю Бернара. Остается выяснить, какое из этих чувств сильнее» (406).

Жорж Занд разворачивает долгую и вялотекущую историю любви и ненависти –  серьёзного чувства, в которое перешла первая влюблённость Эдме и животный инстинкт Бернара. Понять персонажей Жорж Занд, а с тем ближе подойти к пониманию героев «Братьев Карамазовых» поможет монолог Эдме, вот этот:

«Вы <…> плохо знаете породу Мопра. Это порода людей неукротимых, неисправимых, которые могут быть только сорвиголовами или душегубами. Как их не обтесывай, в каждом Мопра, даже самом благовоспитанном, останется немало сучков: из них выпирают гордыня и властолюбие, железная воля, глубокое презрение к жизни. Вы ведь знаете необыкновенную доброту моего отца; но стоит вам одолеть его в политическом споре или в шахматах, он так иной раз вспылит и швырнет табакерку о стол, что она разлетится вдребезги. Да и у меня в жилах течет горячая кровь, словно я вышла из самой гущи народной. <…> Я от рожденья не знаю страха, а вы хотите, чтобы я цеплялась за жизнь! Правда, бывают минуты малодушия, когда мужество меня оставляет и я по-женски, как мне и положено, сокрушаюсь о своей участи. Однако стоит меня разозлить, пригрозить чем-нибудь, и во мне вскипает буйная кровь предков…» [Выделил. — Л.] (400).

Вот так: дворяночка, голубая кровь, а – «словно я вышла из гущи народной». Здесь одна из множества точек, в которых Достоевский сходится с француженкою и республиканкой Жорж Занд и расходится с русским коренником графом Толстым, приведшим  Наташу Ростову из романтических барышень в плодовитые самки.

Митя: «Но влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя. Запомни!» (96; 14).

Из всех перипетий любовно-«треугольной» истории романа «Мопра» контекстного внимания заслуживает средьроманное бегство Бернара в Америку; для целого сюжета событие мало значащее, однако исполненное «идеологической доминанты»: едва окончив под руководством Эдме своё обучение, в числе волонтёров исторического генерала Лафайета Бернар отправляется сражаться за установление первой из мировых республик. Битва за «землю обетованную» инсургентами выиграна, Бернар возвращается во Францию в чине капитана, обретя верного слугу Маркаса и не менее верного друга, учёного-естествоиспытателя Артура; две эти фигуры из второго ряда персонажей сыграют решающую роль в развязке сюжета.

Напомню: для Достоевского «Америка» (вовсе по географическая) метонимична самоубийству, смерти без воскресения; «Америка» – оппозиция и антагонист прописному «Востоку», одно из исторических воплощений «Вавилонской башни»; «Америка» как мощнейший прелюд торжества французского и всемирного Ваала. Америка и Швейцария – вот земли князя мира сего.

Любопытно, что именно на «американской почве» у Жорж Занд возникает мотив странствующего рыцаря, «рыцаря бедного», «величавого идальго», Дон Кихота, весьма и весьма близкий Достоевскому. Мотив этот проходной, ювелирски не выработанный, но идеологии в нём – сполна.

Солдат и естествоиспытатель Артур – Бернару: «Ты вот только и мечтаешь об отважных подвигах странствующих рыцарей; а разве ты не видишь, что ты и сам – отважный рыцарь, приговоренный своею дамой к суровым испытаниям за то, что властно требовал от нее любви, которую должно вымаливать на коленях, и тем нарушил законы рыцарства?» [Выделил. — Л.] (445).

Маркас – Бернару: «Давненько, господин Бернар, имею честь вас разыскивать» (450).

Бернар – о Маркасе: «… Маркас – человек щепетильно честный и необычайно бескорыстный, ибо не только телом, но и душой Маркас был, пожалуй, похож на Дон Кихота» [Выделил. — Л.] (452).

Простодушный хитрец, мудрец-простофиля Санхо Панса изгоняется Жорж Занд из системы образов, восходящих к Сервантесу; в «Мопра» и капитан Бернар, проходящий школу странствующего рыцарства, и его слуга-оруженосец оказываются в равной степени «Дон Кихотами»: один по происхождению и любовному служению своему, другой – внешностью и романтической, вполне «Кихотовской» идеей (см. главу XI первой части «Дон Кихота»), но в новом воплощении:

«Маркас оказался все же настолько понятлив, что и сам воспринял республиканские идеи и заразился романтическими чаяниями всеобщего равенства, возрождающего Золотой век, какими одержим был добрейший Пасьянс» [Выделил. — Л.] (453).

Бернар и Маркас оказываются своего рода «двойниками»: «светлая идея», по Достоевскому. Светлая идея, набрякшая кровью миллионоголовой жертвы.

Бернар – о Маркасе: «… внезапное решение Маркаса объяснялось столько же его революционным энтузиазмом, сколько и любовью к приключениям. <…> Обходя добропорядочные дома, он ежедневно прочитывал где-нибудь в буфетной вчерашнюю газету, и ему мерещилось, что война за американскую независимость, объявленная провозвестницей возрождения справедливости и свободы во всем мире, приведет к революции во Франции. Правда, влияние идей, которым предстояло пересечь моря и завладеть умами на нашем континенте, Маркас представлял себе несколько упрощенно. В мечтах рисовались ему солдаты победоносной американской армии, прибывающие на бесчисленных судах, дабы вручить французскому народу оливковую ветвь и рог изобилия. В этих мечтах он видел себя командиром героического легиона: воин, законодатель, точная копия Вашингтона, он возвращался в Варенну, пресекал злоупотребления, отбирал крупные поместья и наделял каждого труженика надлежащей долей благ; но, действуя столь решительно и сурово, он покровительствовал добрым и честным дворянам, давая им возможность вести достойное существование. Не приходится говорить, что в своих представлениях Маркас вовсе не учитывал прискорбной неизбежности глубоких политических кризисов и что ни единая капля крови не запятнала романтическую картину, развернутую Пасьянсом перед его взором» (453-454).

«Американские» фигурки друга Артура и слуги Маркаса идеологизированы именно в силу служебности своей; они как бы ступенька к другим героям, вполне уже сознательным и менее фантастическим «героям-идеологам» – гонимому священноначалием католику-еретику аббату Оберу и стихийному философу из крестьян Жану ле У, более известному под прозвищем Пасьянс, одному из «бродячих» героев Жорж Занд.

***

Вроде самое место и время сюжет «Мопра» всковыривать, открывать в нём сходство «детективной истории» с аналогичным в «Братьях Карамазовых», однако бежьмя бежать просторно-хрустальной дорожкой всё одно что следовать научению «русских критиков» о раздельности «идеологического» от собственно сюжетного. Пример «Мопра» замечательно хорошо выказывает образец «существенного единства целого», воспринятый Достоевским и выраженный на максимуме литературного мастерства той эпохи.

Идеальные герои Жорж Занд суть не только воплощение пропагируемых автором идей, не только инструмент для столкновения этих идей с идеями противными, они плоть от плоти живая жизнь, с её взлётами и падениями, с её ложью и правдой, с её низостью и благородством, верой и сомнением, доходящими то к бездне «исправления подвига», то к подножию мнимых вершин торжества человеческого духа – свободного и одинокого в иллюзии самосвобождённости своей. Это герои «исторические», и, в силу историчности своей, реальные.

Кажущиеся реальными: такова великая сила искусства. Это и есть «реализм в высшем смысле».

Философ, народный трибун и судия праведный Пасьянс и «отставной» аббат Обер, оба активно действующие в развязке детективной истории «Мопра», — выходцы из старого мира, отрекающиеся от него, каждый в силу своего темперамента, ищущие мира нового и нового в нём человека; нет, сами они, и Пасьянс, и аббат Обер – не новые люди, всего лишь переходное звено, ступенька.

Старый мир в «Мопра», это разбойничающие, тянущие из народа жилы феодалы, безликий и безвольный провинциальный обыватель – из «чистой» публики, но прежде всего – изжившая и изживающая себя очию католическая церковь, «Рим», представленная безликим «епархиальным начальством», лицемерным настоятелем монастыря кармелитов, обыденно предающимися блуду монахами, тупо ждущей чудес паствой и… парочкой «восставших из мертвых» последних Мопра-душегубов.

«И Жан и Антуан действительно бежали, и <…> схватить их не удавалось. На все их имущество был наложен арест» (366).

Бернар – о Пасьянсе: «Пасьянс был деревенский философ. Небо наделило его светлым умом, но образования ему не хватало <…> То был человек по природе своей весьма созерцательный, беспечный и кроткий, но гордый и одержимый неистовой страстью к независимости. Пасьянс верил в бога, но враждовал со всякой обрядностью, был строптив, весьма задирист и крайне нетерпим к лицемерам. Монастырские обычаи оказались не по нем, и стоило Пасьянсу разок-другой поговорить с монахами по душам – его выгнали из школы. С тех пор сделался он злейшим врагом, как он выражался, “монашеской шатии” и открыто стал на сторону священника из Брианта, которого обвиняли в янсенизме» [Выделил. — Л.] (309).

Священник из Брианта – это аббат Обер: «Уже несколько месяцев он состоял капелланом замка Сент-Севэр, ибо придирки епархиального начальства заставили его покинуть свой приход» (354).

Замок Сент-Севэр – родовое поместье младшей ветви рода Мопра, последние представители которой – «кавалер» Юбер де Мопра и его дочь Эдме. Янсенисты. Еретики.

Справка: «Янсенизм, неортодоксальное учение во французском и нидерландском католицизме. Янсенизм явился частью той волны индивидуалистического мистицизма, которая прошла в Западной Европе в 17-18 вв., затрагивая преимущественно образованных горожан. Толчком к возникновению янсенизма послужила публикация в 1640 труда голландского теолога К.Янсения (C.Jansenius) об Августине. <…> Янсений утверждал, что Христос пролил свою кровь не за всех людей (мотив, близкий к кальвинистской доктрине о предопределении). Книга Янсения была в 1642 г. осуждена папой Урбаном VIII, а в 1653 булла Иннокентия Х осудила отдельные тезисы его учения. Во Франции Ж.Дювержье де Оран (известен как аббат Сен-Сиран) сделал оплотом янсенизма столичное аббатство Пор-Рояль, ставшее во 2-й половине 17 в. важным центром французской культуры. Репрессии против янсенистов и проявленная ими стойкость перед лицом королевского деспотизма и иезуитской церковной политики, а также бескомпромиссность янсенизма сделали его привлекательным для Б.Паскаля и А.Арно» [Выделил. — Л.]********.

Бернар об аббате Обере: «… в 1770 году, будучи уже очень далек от янсенизма, он тщетно пытался найти опору в какой-нибудь религиозной ереси, дабы, утвердившись в ней, не скатиться в бездну философии, которую постоянно раскрывал перед ним Пасьянс и которую пастырь, вооруженный хитросплетениями римской теологии, безуспешно пытался обойти» [Выделил. — Л.] (314).

Таков путь лучшего из представителей католичества, показанного в романе: попытка «найти опору в какой-нибудь религиозной ереси». Sic!

Бернар – о Пасьянсе: «Нравственная нетерпимость его проявлялась иной раз в желчных выходках, а речи наводили уныние или же пугали людей с нечистой совестью. Это создавало ему злейших врагов; ярые ненавистники Пасьянса или простаки, изумленные его чудачествами, закрепили за ним славу колдуна» (310).

Бернар – о Пасьянсе: «Деревенский отшельник “удалился в пустыню”. Поначалу построил он в лесу шалаш из древесных ветвей, но его осаждали волки. Тогда он нашел убежище в подземелье башни Газо, всю нехитрую обстановку которого составляли постель из мха и деревянные чурбаки. Лесные коренья, дикие плоды и козье молоко – такова была обчная еда Пасьянса <…> Вино ни разу не обагрило его уст, хлеб же всегда представлялся ему излишеством. <…> Пасьянс принял это необычайное решение в возрасте сорока лет; когда я впервые его увидел, ему уже минуло шестьдесят, однако здоровье у него было могучее» (312-313).

Такой вот «деревенский отшельник», ведущий жизнь подвижника. Куда она его выводит?

«Преклоняясь перед философией, этот славный человек невольно перенес свое преклонение на самих философов, далеко не правоверных. Внутреннее противоборство ему не помогло, и труды Жана-Жака Руссо увлекли его в область новых идей» (313).

Эта пара героев-идеологов суть зерно пугавшей Достоевского «церкви атеистов», с тою лишь разницей, что если аббат Обер вполне, кажется, апатичен, то дружок его закадычный Пасьянс исполнен жаждою «деятельной любви», разбирает чуть не по слогам «Общественный договор» Руссо, выступает с проповедью «свободы, равенства, братства», он – апостол «настоящего царства Христова», но без Христа, с одною лишь «великою мыслью». Революсьонэр.

Повторю: эти два персонажа – лучшее, что смог породить из себя папский Рим (в восприятии Жорж Занд, разумеется); противная сторона, представленная монахами различных католических орденов, ничего, кроме отвращения, вызвать в читателе не может. Да и не должна вызывать ничего иного!

В этом смысле показанный в «Братьях Карамазовых» пригородный Православный монастырь –  на грани падения, в соблазне, населённый шатающейся братиею, с «последним» старцем – оплот и твердыня христианства. Без шуток.

И вот в эту твердыню Достоевский вводит русского мальчика, взирающего в роковую минуту на звёздные небеса «Каны Галилестей», воспринимающего от звёздных небес снизошедшее на него «что-то твёрдое и незыблемое», традиционно воспринимаемое и воспеваемое «русскими критиками» в качестве метонимии «Духа Святого». Любопытно, что у Жорж Занд в «Мопра» «пророк и апостол» новой религии, безусловно положительный персонаж (сколь «относительна» эта положительность!) по прозвищу Пасьянс также обращается к звёздным небесам, и небеса Пасьянса, вот странность, насквозь пропитаны идеологией «тайны обновления для всех», той мощи, «которая установит наконец правду на земле», когда «будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово» (29; 14):

«Нет нам спасения ни от тяжкого труда, ни от пагубы пьянства, ни от всяческих пороков, что разрушают мозг. У богатых есть деньги, и они покупают рабочие руки, а бедняк надрывается, чтобы прокормить семью; есть у нас кабаки и еще другие, более опасные заведения, и правительство, говорят, получает от них доходы; есть у нас попы: заберутся на кафедру, да и читают нам проповедь о нашем долге перед сеньером, но о долге сеньера перед нами – никогда. Нет у нас такой школы, где бы объясняли нам наши права, где бы учили отличать наши истинные, благородные потребности от постыдных и губительных, где бы сказали, наконец, о чем можем и должны мы подумать вечером, пропотев целый день ради чужих барышей, когда сидим на пороге хижины, глядя, как вспыхивают на небосклоне сияющие звезды» [Выделил. — Л.] (379).

«Пасьянс иногда говорил, указывая на звездный небосвод:

— Поглядите, поглядите телько, до чего красиво!» [Выделил. — Л.] (391).

«Народ лучше дворянства, ибо дворянство угнетает, а народ терпит. Но не вечно ему терпеть! Пора вам узнать правду. Видите вы эти звезды? Пройдет десять тысяч лет, а они все еще будут сиять на небосводе, как сияют сейчас; но меньше чем через сотню лет, а может быть куда раньше, огромные перемены совершатся на земле. Поверьте человеку, который правды ищет, которому не вскружило голову великолепние сильных мира сего. Довольно бедняк терпел! Восстанет он на богача, и разрушит замки его, и поделит земли его. Мне уже не увидеть этого, но вы увидите: на месте этого парка вырастет десяток хижин, и десять семей станут жить на доходы от здешней земли. Не будет более ни слуг, ни господ, ни мужиков, ни сеньеров. Иные дворяне станут роптать и сдадутся, только покорясь насилию <…>. Иные же великодушно отдадут все, подобно Эдме, подобно вам, если вы прислушаетесь к голосу благоразумия. И было бы хорошо, ежели бы мужем Эдме оказался тогда настоящий мужчина, а не какой-то раздушенный щеголь. И было бы хорошо, если бы Бернар Мопра умел бы тогда пахать землю или охотиться на божьих тварей, чтобы прокормить семью <…> Не смейтесь, молодой человек, над тем, что я говорю, ибо устами моими глаголет бог. Взгляните на небо. Звезды мирно светят, и ничто не нарушает извечный порядок мироздания. Большие не пожирают малых, не нападают на своих соседок. Так вот, настанет время, когда подобный же мир воцарится и меж людьми. Господь пошлет бурю и сметет всякую нечисть. Крепко держитесь на ногах, сеньер Мопра, дабы устоять самому и поддержать Эдме…» [Выделил. — Л.] (393-394).

Вот они, звёздные небеса «Каны Галилейской»! Небеса, грянувшие из кануна Великой французской бойни в канун Русского апокалипсиса…

Твёрдый на всю жизнь боец Пасьянс о сопернике Бернара филистерствующем аристократике де ла Марше: «Он <…> всех кругом обманывает. Я-то его знаю: уж такой он человек <…> – все твердит: “Ах, добродетель! Ах, обездоленные! Ах, мудрые сердцем! Ах, друзья человечества!” – и все такое прочее.  Ну так вот! Я-то знаю: бедняки с голоду подыхают у ворот замка, а ему нипочем! Я знаю, что скажи ему кто-нибудь: “Отдай свой замок, ешь черный хлеб, земли раздай, пойди в солдаты, и не будет в мире обездоленных, и «род человеческий», как ты любишь говорить, будет спасен!” – а он в ответ: “Покорно благодарю! Пока я еще хозяин в своем поместье. Мне жить в замке не наскучило!”» [Выделил. — Л.] (392).

Вот оно, «спасение рода человеческого»! Какие «друзья», такое и «спасение»…

Де ла Марш если и не Ракитин, так Пётр Александрович Миусов, либерал сороковых и пятидесятых годов, воздыхатель позднейших французских революций и русский помещик, тягающийся с монастырём за земли, за лес, за рыбалки…

«Мы подошли к хижине Пасьянса. Он остановился у ограды своей скромной обители и, облокотившись на частокол, размахивая свободною рукою, продолжал с жаром говорить. Глаза его сверкали, на лбу выступил пот; слова его звучали могучим глаголом древних пророков; простота, почти убожество его одежды только подчеркивала горделивость жестов и проникновенность голоса. Французская революция показала впоследствии, какое пылкое красноречие и какая неумолимая логика свойственны народу» [Выделил. — Л.] (394).

Такие, Читатель, совпадения. Сов-падения

***

Митя, верша рассказ о том, как соблазнил «дочку чиновника, бедную, милую, кроткую, безответную», которая ему «многое позволила в темноте»: «Забавляла эта игра только мое сладострастие насекомого, которое я в себе кормил. Через пять месяцев она за чиновника вышла и уехала… сердясь и всё еще любя, может быть. Теперь они счастливо живут. Заметь, что я никому не сказал, не ославил; я хоть и низок желаниями и низость люблю, но я не бесчестен» (101; 14).

Катенька Верховцева – одна из череды Митиных жертв.

Катенька Верховцева готова была позволить сладострастнику и спасителю Мите не меньше безымянной дочки чиновника. Митя окажется бесчестным по отношению к Верховцевой, но что есть бесчестность? Меж ними ничего не было – ничего, кроме готовности отдаться жертвою и жертву пожрать. Братья Митины узнают об этой готовности, узнаёт соперница – Грушенька, и сего довольно для пощёчиной хлёстко ударившему словечка: «Ваш брат подлец, Алексей Федорович!» (141; 14).

Действительно – подлец.

И однако Ивана Фёдоровича нисколько не смущает урон, нанесённый чести Катерины Ивановны: Иван готов предложить ей руку и сердце, и, если не де юре, так де факто это предложение имеет место быть. Иван великодушен в своей страсти.

У Жорж Занд в «Мопра» происходит нечто подобное. Та ночь, в которую Эдме угодила в ловушку Мопра-душегубов, но и счастливо спаслась из неё, тем не мнее бросает тень на честь девицы.

Аббат Обер наставляет Бернара: «… Эдме покинула замок, прежде чем в него ворвались осаждающие; ни один из владельцев Рош-Мопра не встанет из могилы и не вернется из далекого изгнания сообщить, что там была Эдме. Когда вы лучше узнаете свет, вы поймете, как важно для репутации молодой особы не давать повода для подозрений, что хотя бы тень опасности угрожала ее чести. А пока что молчите – заклинаю вас во имя отца…» [Выделил. — Л.] (373).

Бернар, в отличие от Дмитрия Карамазова, в этом отношении «могила», однако некий «тростник» выбалтывает опасную тайну.

«Один из воздыхателей Эдме, которого она выпроводила подобно другим, движимый глупым и низким самолюбием, решил отомстить <…>; случайно узнав, что Эдме была похищена Душегубами, он распустил слух, будто она провела в Рош-Мопра беспутную ночь. В лучшем случае он готов был предположить, что бедняжка принуждена была уступить насилию. <…> Теперь на доброе имя Эдме легло несмываемое пятно, и все искатели ее руки отступились от девушки. <…> Поговаривали, что я спас кузину от смерти, но не от позора, и потому не решаюсь сделать ее своею женой; будучи в нее влюблен, я избегаю ее из опасения, что не выдержу соблазна и захочу на ней жениться» (469).

Де ла Марш пишет Эдме письмо, на котором открывает: ему известно, что Эдме «два часа провела в разбойничьем вертепе», но и предлагает ей свою руку – великодушно. Эдме с явным намерением оставляет письмо на столе. Бернар прочитывает письмо.

Эдме и Бернар:

« — Как! Этот негодяй думает, что я обесчестил вас, и не вызывает меня на поединок?

— Нет, Бернар, он этого не думает, он знает, что вы помогли мне спастись из Рош-Мопра, но опасается, что вы пришли мне на помощь слишком поздно и я успела стать жертвой разбойников.

— И хочет на вас жениться, Эдме? Что ж, либо он человек подлинно высокой души, либо задолжал больше, нежели полагают.

— Молчите! <…> Надо иметь бесчувственную душу и испорченное воображение, чтобы столь гнусно истолковать этот великодушный поступок!» (435).

И здесь – совпало. Надо полагать, совершенно случайно. Случайность развития одной из главных любовных линий «Братьев Карамазовых» в той же степени предопределена, в какой неумолимые законы жанра понуждают Жорж Занд «вывести из могил» и вернуть к действию последних из оставшихся в живых Мопра-душегубов – затаившихся до времени убийц. И это на апогее развития любовной истории, по возвращении капитана Бернара из добровольно-вынужденной ссылки в Америку:

«Когда первые порывы радости улеглись, Пасьянс, <…> сказал мне:

— Эге! Я вижу, капитан, вам неохота тут засиживаться. Так поспешим туда, куда вас так влечет. А уж как там удивятся да как обрадуются! Право слово!» (459).

Де ла Марш получил полную и решительную отставку, Бернар делает Эдме предложение, старый кавалер Юбер де Мопра готов благословить брак своей дочери и племянника. Бернар устраивается в родовом замке Рош-Мопра, и вдруг:

«Тут я догадался, что комната эта не что иное, как спальня моего деда Тристана, которую после его смерти в течение многих лет занимал его старший сын – ненавистный мне дядя Жан, самый свирепый из моих угнетателей, самый пронырливый и подлый из всех душегубов. <…> Я встал и, охваченный непобедимым страхом, хотел бежать; но тут передо мною внезапно возникло видение столь отчетливое, столь знакомое, столь непохожее по всем живым приметам на призраков, обступивших меня за минуту до того, что я упал обратно в кресло, обливаясь холодным потом. Прямо перед кроватью стоял Жан Мопра. Он <…> был все тот же, только стал еще костлявей, бледнее и отвратительней; голова у него была выбрита, тело закутано в какую-то темную хламиду. Он бросил на меня дьявольский взгляд; по его тонким, увядшим губам скользнула ненавидящая, презрительная усмешка. <…> я потерял сознание» [Выделил. — Л.] (471-472).

Жорж Занд отдаёт дань готическому роману, «подвалам Удольфского замка», которые вдруг и как бы некстати вспомнит у Достоевского адвокат Фетюкович*********. Призрак «восстал из мертвых» и снова исчез, но лишь затем, чтобы появиться в новом и неожиданном обличье.

Жан де Мопра предстаёт перед аббатом Обером в облике благочествого монаха нищенствующего ордена траппистов.

Аббат Обер – Бернару: «Вы знаете <…> что я не люблю монахов, не доверяю их униженному смирению, питаю отвращение к их праздности. Но в речах этого монаха звучали такая печаль и искренность, такое глубокое сознание своего долга, он казался столь немощным, изможденным постом и молитвою, столь полным раскаяния, что сразу же завоевал мое сердце. В его взоре, в его речах так и искрились незаурядный ум и неутомимая энергия, способная противостоять любым испытаниям. Мы провели с ним целых два часа, и я ушел, умиленный душою, ощутив желание вновь повидать его, прежде чем он покинет наши места» (484-485).

Бернар, ещё не видевший сего праведника, не успевший признать в нём материализовавшегося призрака, увещевает аббата, а «вместе с ним» и будущего читателя «Братьев Карамазовых»:

«Простите меня, мой милый аббат, но вас нельзя назвать опытным физиономистом, вы легко проникаетесь симпатией или антипатией к людям и при этом основываетесь лишь на том, что вам подсказывает ваша увлекающаяся натура: либо льнете к человеку всей душой, либо чураетесь его» (485).

Аббат просит Бернара пойти с ним к монаху. Бернар идёт и наблюдает из потайки.

«Едва взглянув на него, я горько рассмеялся, взял аббата под руку, увлек немного в сторону и взволнованно проговорил:

— Любезный аббат, доводилось ли вам когда-нибудь видеть моего дядю Жана де Мопра? <…> сей славный и высокочтимый траппист, в котором вы обнаружили столько благолепия, искренности, сердечного сокрушения и ума, не кто иной как Жан Мопра-душегуб.

— Вы с ума сошли! — вскричал аббат, попятившись. — Жан Мопра давным-давно умер.

— Жан Мопра не умер; жив, может быть, и Антуан Мопра, и это меня удивляет меньше, чем вас, ибо мне уже доводилось встречать одного из этих призраков. Вполне возможно, что Жан стал монахом и замаливает свои грехи; но возможно, что он просто явился сюда под личиной монаха обделывать какие-нибудь темные дела…» (486-487).

Бернар: «Аббат был так перепуган, что даже не хотел идти на условленное свидание. Я убедил его в необходимости узнать замыслы старого грешника. Но мне было известно слабодушие аббата, и я боялся, как бы дядя Жан лицемерными речами не втерся к нему в доверие и не склонил его к какому-нибудь ложному шагу; поэтому я решил притаиться в чаще, чтобы все видеть и слышать.

<…> Вместо того чтобы вести хитрую игру, траппист тут же открыл аббату свое настоящее имя. Он объявил ему, что раскаяние и угрызения совести не позволяют ему уклоняться от кары, прикрываясь клобуком (ибо Жан Мопра и в самом деле несколько лет назад вступил в орден траппистов); и вот он решил теперь предать себя в руки правосудия, дабы публично искупить преступления, запятнавшие его позором. Человек этот, одаренный незаурядными способностями, приобрел в монастыре непостижимое красноречие. Он говорил с таким изяществом, с такою кротостью, что я сам поддался обаянию его речей не меньше аббата. Тщетно тот пытался отклонить монаха от безрассудного, по его словам, шага – Жан Мопра выказал самую непреклонную верность своим религиозным убеждениям. Он утверждал, что, совершив преступления, достойные варваров-язычников, он может спасти свою душу, лишь добровольно приняв муки, как это делали первые христиане» (487).

Слово – Жану де Мопра: «Можно быть трусом перед лицом бога, как и перед лицом людей, — сказал он, — и во время моих бдений, в ночной тиши, я слышу грозный голос, который отвечает моим рыданиям: “Жалкий трус, лишь страх перед людьми заставляет тебя искать прибежище в лоне господнем; и если бы не боялся ты смерти телесной, то никогда бы не стал бы помышлять о вечной жизни”. И тогда я чувствую, что больше всего страшусь не гнева божия, а петли и палача, которые ожидают меня среди мне подобных. Но ныне наступил час: я должен перестать стыдиться самого себя, и в тот день, когда люди предадут меня бесчестию и каре, я почувствую себя омытым от греха и оправданным перед лицом господа. И только тогда позволю я себе сказать Христу, Спасителю моему: “Выслушай меня, безвинный мученик, ты, кто внимал уверовавшему в тебя разбойнику; выслушай же осквернившего себя, но раскаявшегося грешника, причастившегося муке твоей и искупленного кровью твоею!” <…> Я не считаю себя вправе осуществить свой замысел, не получив одобрения человека, который вскоре останется последним в роде Мопра <…>. Я говорю о Бернаре Мопра <…> Я узнал, что он возвратился из Америки, и весть эта заставила меня предпринять путешествие, горестный конец которого уже близок. <…> Я надеюсь, ибо господь благостен и велик, ибо милосердие его безгранично, и оно затронет сердце всякого, кто согласится внять крику души грешника, охваченного искренним раскаянием и проникнутого твердою верой; мое вечное спасение находится в руках этого молодого человека, и он не захочет мстить мне за гробом. К тому же, умирая, я хотел бы примириться с теми, кого обидел; вот почему я должен пасть к ногам Бернара Мопра, дабы он простил мне мои прегрешения. Слезы мои тронут его, а если его безжалостная душа и презрит их, я по крайней мере исполню свой долг» (487-488, 489).

На этом месте читатель, будь он самый раззамечательный физиономист, просто обязан облиться самой искреннею слезой: человек к Богу шествует! Великий грешник… и его должник.

Прячущийся в кустах Бернар: «Я понял: он говорил, будучи уверен, что я слышу его» (489).

Казуистина.

***

Жорж Занд видела в «христианском социализме» (без Христа) залог спасения нового человека из-под власти духовно деградировавшего, морально разложившегося, падшего чтобы уже не подняться католического Рима. Достоевский прозрел – и в силу мощи гения своего, и в силу отстояния на линии времени – большее и страшнейшее:

«Всякие другие революционеры, даже из самых ярых или красных, производя переворот, всё же сообразуются, хоть отчасти, с чем-то общим, прежде данным и даже законным. Революционеры же иезуиты не могут действовать законно, а именно необычайно. Эта черная армия стоит вне человечества, вне гражданства, вне цивилизации и исходит вся из одной себя. Это status in statu, эта армия папы, ей надо лишь торжества одной своей идеи, — а затем пусть гибнет всё, что на пути ей мешает, пусть гибнут и вянут все остальные силы, пусть умирает всё не согласное с ними — цивилизация, общество, наука!» (162; 25).

Любопытно бы понять следующее: Достоевский выводит «последнего» русского старца Зосиму с проповедью деятельной любви, и даёт перверсию этой проповеди на примерах Верховцевой, Хохлаковой, Алёши Карамазова; у Жорж Занд католичество поражено деятельным бессилием. Так вот, связь представляется сколь несомненною, столь и случайной, впрочем, как и многое, многое в этом изыскании…

Бернар де Мопра: «Хитроумные уловки Жана Мопра не могли меня обмануть <…> Вот почему на следующий день я отправился в город и к концу вечерни не без волнения позвонил у ворот монастыря кармелитов.

Монастырь, выбранный траппистом, был одной из бесчисленных обителей нищенствующих монахов, которых в те времена кормила Франция; в этой обители, хотя устав ее и предписывал строгость нравов, жили богато и в свое удовольствие. В ту пору, когда царил дух неверия, лишь немногие монахи чуждались пышности и богатства основанных для них церковных прибежищ; иноки, обретавшиеся в больших аббатствах, затерянных в провинциальной глуши, были избавлены от надзора общественного мнения (неизменно ослабевающего там, где человек уединяется) и вели в обстановке роскоши существование самое сладостное и праздное, какое им вряд ли довелось бы вести в ином месте. Но такая жизнь в безвестности, “мать любезных сердцу пороков”, как тогда выражались, имела прелесть лишь для низшей братии. Монастырские прелаты томились честолюбием, которое будило в них тусклое прозябание и разжигала бездеятельность. Действовать хотя бы в самой узкой сфере и по самому ничтожному поводу, действовать во что бы то ни стало – эта мысль неотступно преследовала каждого настоятеля и каждого аббата.

Настоятель монастыря обутых кармелитов, которого я собирался повидать, являл собою пример этого деятельного бессилия» [Выделил. — Л.] (490).

Действовать – и не достигать. Для Жорж Занд это – следствие царящего в церкви и обществе духа неверия, праздности, порочного образа жизни, честолюбия. Здесь одна из множества точек, на которых Достоевский снова и снова сходится с Жорж Занд. Но и: Жорж Занд ищет для себя и подыскивает для своих персонажей выход в революции, как средстве к установлению «настоящего царства Христова»; путь Достоевского и его положительного героя проложен в иную сторону.

Монастырь.

Настоятель – Бернару: «Мне ведомо, возлюбленный сын мой, <…> что вас сюда привело: вы хотите исполнить свой долг перед вашим родичем, святыми траппистом, являющим собой назидательный пример, ниспосланный нам господом богом, дабы служить образцом для мира и чудесным свидетельством небесной благодати. <…> Вы человек светский, знаю. У вас есть все основания жаловаться на того, кто некогда носил имя Жана де Мопра, а ныне именуется смиренным братом Иоанном-Непомуком…»********** [Выделил. — Л.] (491).

Вот так – был Жан де Мопра-душегуб, стал Жан де Мопра «смиренный брат Иоанн-Непомук»: волшебное превращение, стоит натянуть подрясник.

Настоятель открывает Бернару цели Жана Мопра, удивительно совпавшие с интересами «Рима»: «Дядя Жан требовал от меня принадлежавшую ему часть ленного владения Рош-Мопра, и настоятель взял на себя труд объяснить мне, что я поставлен перед выбором: либо мне придется раскошелиться на довольно крупную сумму (так как речь шла о доходах за те семь лет, в течение которых я пользовался поместьем, не считая стоимости одной седьмой части поместья), либо мой дядя осуществит свое безрассудное намерение, которым он угрожал; шум, вызванный его поступком, не только сократит дни старого кавалера, но и навлечет, чего доброго, “необычайные неприятности на меня лично”. Все это было великолепно преподнесено мне под видом христианнейшего попечения о моих интересах, причем мой собеседник восторгался религиозным рвением трапписта и искренне тревожился за последствия принятого братом Непомуком “непреклонного” решения. В заключение он ясно дал понять, что не Жан Мопра просит у меня средств к существованию, а мне надлежит смиренно умолять его принять половину моего состояния и тем самым помешать ему поносить мое имя в суде или, хуже того, посадить меня на скамью подсудимых» [Выделил. — Л.] (492).

Банально – шантаж, но как средство «творить добро» ad majorem gloriam Dei.

Настоятель монастыря продолжает увещевать Бернара: «Да, богатства мира сего достойны презрения, доколе они источник суетных наслаждений, но праведник должен требовать их с твердостью, коль скоро они служат ему надежным средством творить добро. Не скрою, будь я на месте святого трапписта, я не уступил бы своих прав никому; на те деньги, которые у такого молодого и блестящего вельможи, как вы, уходят на содержание породистых лошадей и собак, я предпочел бы основать монашескую обитель, где наставляли бы в истинной вере и раздавали бы милостыню. <…> Брат Непомук, охваченный священным ужасом, полагает, что, только публично искупив грехи, он спасет свою душу. Исполненный истинной веры святой мученик, он хочет отдать себя в руки неумолимого правосудия людского. Но насколько будет лучше для вас, и вместе с тем покойнее, если он воздвигнет какой-нибудь святой алтарь во славу божью и похоронит в блаженной тиши монастыря зловещее имя, от которого уже отрекся! Он так глубоко проникся духом своего ордена, так стремится к самоотречению, самоуничижению и бедности, что потребуются великие усилия и даже помощь свыше, дабы убедить его променять подвижничество на иное богоугодное дело» [Выделил. — Л.] (493).

Итак, великий грешник и таинственный посетитель «удольфского» замка Рош-Мопра Жан де Мопра, он же монах Иоанн-Непомук, «охваченный священным ужасом, полагает, что, только публично искупив грехи, он спасет свою душу», «хочет отдать себя в руки неумолимого правосудия людского».

Удивительно, но именно на этот путь подталкивает отставной офицерик Зиновий, ещё только будущий старец Зосима своего Таинственного посетителя:

« — Идите, — говорю, — объявите людям. Всё минется, одна правда останется. Дети поймут, когда вырастут, сколько в великой решимости вашей было великодушия» (280; 14).

Но куда удивительнее вдруг сознать, что француженка и «христианская социалистка» Жорж Занд, писавшая эти строки в 1830-х годах, дала такое вот «публичное покаяние» примером самого наглого, самого кощунственного лицемерия, а православный христианин Достоевский, в трактовке «русских критиков», возводит одного из своих «Мопра-душегубов» в «святые и праведные»! Ну, могло ли статься такое? Как это – у поэта: «Иль вера наша не чиста?»

Видя несговорчивость Бернара, настоятель переходит к прямым угрозам: «… вы, чего доброго, окажетесь серьезно скомпрометированы его показаниями, ибо хотя вы, как говорят, весьма достойный дворянин и отреклись от ошибок прошлого, <…> вы замешаны во множестве таких деяний, которые человеческие законы преследуют и карают. Кто знает, какие разоблачения может невольно сделать брат Непомук, если начнется уголовное следствие по всей форме. Сможет ли он удержать судей в рамках расследования только его вины, так, чтобы оно не коснулось и вас?..» (495).

Однако сорвиголову капитана Бернара и этим не проймёшь: Бернар отказывает.

Аббат Обер наставляет Бернара: «В этом сказывается неистребимая черта католического духовенства <…> Оно прекратило бы свое существование, если бы перестало вести войну против родовитой знати и не вынашивало бы коварных замыслов, направленных к тому, чтобы добиться отчуждения дворянского имущества. <…> У монахов ненасытный аппетит и изобретательный ум. Будьте же осторожны и готовы ко всему. <…> А затем, вы плохо представляете себе, что такое людское правосудие и как проходят судебное следствие и разбирательство, когда одна из сторон не останавливается ни перед чем в своих попытках совратить и устрашить судей. <…> Траппист может пустить по своему следу свору законников, а затем, вовремя исчезнув, сбить ее с толку и направить по вашему следу…» [Выделил. — Л.] (496-497).

Важное для развития сюжета «Мопра», характеризующее католическую церковь (в представлении Жорж Занд) противостояние духовенства и родовой знати  отразилось, хотя и периферийным событием, в «Братьях Карамазовых». «Парижанин», «вольнодумец и атеист», помещик Пётр Александрович Миусов имеет «давние споры с монастырём и всё ещё тянулась тяжба о поземельной границе их владений, о каких-то правах рубки в лесу и рыбной ловли» (31; 14). Миусов, конечно, атеист, этим многое сказано, но он и подданный Православного Государя, частица христианского общества, равно как и монастырские насельники, и монастырь – «частицы»; и как такому обществу преобразиться, по чаянию старца Зосимы, из «союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь» (61; 14)?

Вероятно, только преображением Государства и Церкви во единое христианское общество. «Братья-Карамазовский» диспут о том, «чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более» (58; 14), в навязанной парадоксалистом Иваном Карамазовым парадигме решения не имеет. Бóльший Ивана парадоксалист Зосима даёт радикальную развязку вековечной пробемы прав собственности, споров, тяжб и судов…

Пожалуй, в этом credo самого Достоевского, и произрастает оно, среди прочего, из романа Жорж Занд «Мопра»…

Бернар: «Я знаю Жана Мопра с давних пор: это отъявленный обманщик и к тому же последний из трусов. Едва завидя меня, он вмиг присмиреет, и я разом заставлю его сознаться, что он не траппист, не монах и не праведник» [Выделил. — Л.] (497).

Увы Бернару! Аббат Обер сам отправился к «смиренному брату» Иоанну-Непомуку, и вот что выяснилось: «Теперь монах с негодованием отвергал любую форму помощи, ссылаясь на принятый им обет нищеты и смирения, и в сильных выражениях порицал <…> настоятеля монастыря, за то, что тот позволил себе без его ведома предложить обмен вечных благ на бренные блага мира сего. <…> проходили дни и недели, а траппист ничем не обнаруживал своих истинных намерений. Он <…> сидел взаперти в монастыре кармелитов, так что немногим удавалось лицезреть его. Однако вскоре сделалось известно – и настоятель самолично озаботился распространить эту весть, — что Жан де Мопра обратился на путь истины, проникся самым пылким и примерным благочестием и, вступив в орден траппистов, совершает паломничество во искупление своих былых прегрешений, а по пути остановился в монастыре кармелитов. Каждый день распространялись слухи о новых свидетельствах добродетели обращенного и новых подвигах умерщвления плоти, совершаемых святым человеком. Ханжи, жадные до чудес, жаждали увидеть его и приносили с собой великое множество скромных даров, которые он упорно отвергал. <…> Шла молва, будто он даже стал чудотворцем <…> Около двух месяцев мы не знали, что нас ожидает» [Выделил. — Л.] (502-503).

Итак, для аббата Обера и Бернара открылось: претензии на долю наследства в родовом имении Рош-Мопра (именно о нём Жан де Мопра начинает тяжбу с шантажом) вроде бы сняты; для обывателей – что объявился бывший Мопра-душегуб, который вдруг и чудесно «обратился на путь истины», «затворился в монастыре», «проявляет невиданную добродетель», совершает «подвиги» и даже «чудеса»!

Ну, что с ханжей и ряженых притворщиков взять!

«Братья Карамазовы», казуистический монолог адвокатствующего г-на Рассказчика: «И не для торжества убеждений каких-либо понадобились тогда чудеса Алеше <…> не чудес опять-таки ему нужно было, а лишь “высшей справедливости” <…>. И что в том, что “справедливость” эта, в ожиданиях Алеши <…> приняла форму чудес, немедленно ожидаемых <…>? Но ведь так мыслили и ожидали и все в монастыре, те даже, пред умом которых преклонялся Алеша, сам отец Паисий например, и вот Алеша, не тревожа себя никакими сомнениями, облек и свои мечты в ту же форму, в какую и все облекли. Да и давно уже это так устроилось в сердце его, целым годом монастырской жизни его, и сердце его взяло уже привычку так ожидать» [Выделил. — Л.] (306-307; 14).

Вообще, странная, удивительная фигура возникла в романе «Мопра» – кающийся великий грешник, вчерашний убийца и вор, обрядившийся в подрясник и клобук, то притязающий на наследство, то вдруг обрушивающийся с филиппиками на жаждущих бренных благ мира сего. Совсем скоро станет известно, что на совести Жана де Мопра – смерти матерей Эдме и Бернара: он их отравил. Станет известно и ещё многое, но есть один нюанс, который, похоже, так и останется навсегда непроясненным – вот в этом фрагменте:

«Смиренный брат» Иоанн-Непомук, предпринимает очередную попытку шантажом выцарапать долю в родовом имении (права на каковое им давно утрачены); он пробирается в замок кавалера Юбера де Мопра…

Эдме – Бернару: «Он опустился на колени возле самого кресла отца, а я, не зная, что он собирается предпринять, бросилась между ними и с такой силой толкнула кресло, что оно откатилось к самой стене. Тогда монах заговорил загробным голосом, который в надвигающейся тьме звучал особенно зловеще. Кривляясь и паясничая, он стал исповедоваться перед нами и униженно молил простить его преступления; он нес невесть что, уверял, будто уже видит, как на него опускается черный покров, который набрасывают на отцеубийц, когда они всходят на эшафот» [Выделил. — Л.] (500).

Вопрос: разве Жан де Мопра убил своего отца?

Бернар: «Мне было пятнадцать лет, когда дед мой умер. Особой горести смерть его ни в ком не вызвала, но обитателей замка повергла в совершенное уныние» (325). Жан де Мопра – один из обитателей замка. В романе нет ни малейшего намёка на то, что им было совершено отцеубийство. Тристан де Мопра, отец Жана, умер своей смертью. Вероятно, в этой, вполне «готической» сцене – чрезмерность метафоры либо самой Жорж Занд, либо переводчика (во французский оригинал, каюсь, не заглядывал). В любом случае, внимательный читатель спотыкается на этой точке, ищущее сознание длит её… хотя бы в пределы скотопригоньевской трагедии. Если во французском оригинале романа или в современных Достоевскому переводах эта фраза присутствует, гениальный читатель Достоевский не мог не прочесть столь странного, столь случайного и столь необъяснимого совпадения с замыслом своей, долгими годами вынашиваемой, истории русского преступления, русского отцеубийства…

Благо, поводов к тому более чем достаточно.

***

Устроена охота. Восстановивший силы старик Юбер де Мопра участвует в ней, как и Бернар и Эдме. И аббат Обер здесь, и верный Маркас. И не только: «Пасьянс, обычно осуждавший истребление невинных животных, тоже согласился отправиться с нами, но только на правах зрителя» (507). Эдме и Бернар на лошадях отделяются от группы охотников. Бернар возобновляет попытки добиться Эдме, но та в гневе.

Место преступления:

«… у лесной опушки, на тенистом берегу небольшого пруда Газо. В двух шагах от нас, сквозь деревья, густо разросшиеся с той поры, как Пасьянс покинул эти места, виднелся вход в башню: он зиял среди зеленеющей листвы, словно черная пасть» (511).

Бернар де «Карамазоff»: «Мне чудилось, будто я все еще вижу на полуразбитой двери кровь двух представителей рода Мопра. Я испытывал мучительный стыд при воспоминании об их преступной жизни и страшном конце: ведь и во мне жил насильник. Я ужаснулся при мысли о том, какие чувства меня обуревали, и понял, почему Эдме не могла полюбить меня. Должно быть, в злосчастной крови Мопра-душегубов таилось роковое родство с моей кровью, ибо я чувствовал, что сила моих разбушевавшихся страстей возрастает по мере того, как возрастает мое стремление их обуздать. <…> Я смотрел на сидевшую в седле Эдме. <…> Лицо мое было бледно, кулаки сжимались; стоило мне только захотеть, и я без труда одной рукой снял бы ее с седла, поверг наземь, и она оказалась бы во власти моих желаний. Стоило лишь на мгновение подчиниться диким инстинктам, и я мог бы утолить, погасить минутным обладанием огонь, пожиравший меня уже семь лет! Эдме никогда не узнала, какая опасность угрожала ее чести в эту ужасную минуту. Я до сих пор испытываю угрызения совести; но пусть будет мне судьею господь бог, ибо я восторжествовал над злом: эта мысль о насилии была последней дурной мыслью в моей жизни. К ней, впрочем, и свелось все мое преступление, а остальное довершил рок.

Охваченный внезапным ужасом, я круто повернулся и, ломая в отчаянии руки, не помня себя, бросился бежать прочь от Эдме по какой-то тропинке. Я не знал, куда иду, я понимал лишь одно: мне надо спастись от гибельного искушения. <…> Я углубился в лес, но не прошел и тридцати шагов, как оттуда, где я оставил Эдме, донесся звук выстрела. <…> Я кинулся туда, но тотчас же упал на колени, изнемогая от тревоги. Мне понадобилось несколько минут, чтобы преодолеть слабость <…> Внезапно я оказался лицом к лицу с аббатом <…> Он услышал выстрел, но не испугался. Однако моя бледность, растерянный вид, всклокоченные волосы, отсутствие лошади и ружья (я уронил свой карабин в том месте, где едва не потерял сознание от слабости, и даже не подумал поднять его) встревожили аббата, хотя он, как и я, не мог бы объяснить, что произошло.

— Эдме! Где Эдме? — крикнул он.

В ответ я пробормотал что-то бессвязное. Как впоследствии мне признался сам аббат, мой вид настолько поразил его, что он мысленно обвинил меня в преступлении.

— Несчастный! — воскликнул он…» [Выделил. — Л.] (512-513).

Чем притягательна для Достоевского Жорж Занд. Русское решение вопроса:

«Двоемирие противоречит православному представлению о “вечности-в-настоящем”, об одухотворении земного, о Божественных энергиях, пронизывающих земное бытие. Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом – этот призыв относится к каждому человеку, и не “частица Божественной материи”, но неистребимый образ Божий заключен в каждом. Христианство призывает человека к обожению души, ума, сердца, тела, а вовсе не разрывает личность дуалистически на небесную и земную компоненты»***********.

Согрешил помыслом – согрешил на самом деле, в «вечности-в-настоящем».

Сознающие свою «насекомость» и отчаянно силящиеся обороть её Митя Карамазов и Бернар де Мопра – «братья» по несчастью.

Бернар де «Карамазоff»: «Ничего не поняв из слов аббата, я упорно тащил его к роковому месту. О, страшное зрелище! Безжизненное тело Эдме было распростерто на земле и плавало в крови. <…> Возле Эдме, скорбно скрестив руки на груди, стоял бледный, как полотно, Пасьянс <…> я ничего не понимал. Думаю, рассудок мой, уже помраченный предшествующими волнениями, перестал что-либо воспринимать. Я опустился на землю возле Эдме. Грудь ее была пробита двумя пулями. Остолбенев от ужаса, я смотрел в ее угасшие глаза.

Уберите этого негодяя! — обратился Пасьянс к аббату, бросая на меня взгляд, полный презрения. — Горбатого, видно, только могила исправит. <…> Мертва! Мертва! — произнес Пасьянс. — И вот убийца! Она сама назвала его имя, отдавая богу свою святую душу, и Пасьянс отомстит за нее! <…>

— Это ужасно! Ужасно! — горестно восклицал аббат.

— Ужасно, — бессмысленно улыбаясь, повторил я, как эхо, последнее слово» [Выделил. — Л.] (513-514).

«Маркас опустился на колени рядом со мной; слезы ручьями текли по его сухим, темным щекам. <…>

— Бедный мой хозяин! — говорил он. — Помрачение ума, не более. Какое несчастье! Но дружбу из сердца не вырвешь! Навеки с вами – если надо будет, на смерть с вами пойду!» [Выделил. — Л.] (515).

Даже верный слуга видит в Бернаре «убийцу»: «помрачение ума».

«Не помню, как прошла ночь. Позднее Маркас рассказывал, что у меня начался страшный бред» (515).

Бернар де «Карамазоff»: «Я провел несколько дней в забытьи <…> Наконец мало-помалу мне удалось восстановить в памяти все случившееся <…> Несколько минут я пребывал в неуверенности, спрашивая себя, не могло ли мое ружье внезапно выстрелить в ту минуту, когда я уходил от Эдме. Однако я отчетливо помнил, что разрядил карабин за час до этого, <…> наконец, в тот день у меня вообще была с собой только дробь. <…> Теперь, когда я окончательно убедился в том, что не был виновником ужасного происшествия, мне оставалось найти объяснение поразившей всех катастрофы. <…> Но тут-то я понял, что меня самого обвиняют в убийстве Эдме. Маркас <…> рассказал, что дядя Юбер и другие участники охоты приписывают все несчастному случаю <…> Лишь один человек обвинял меня в преднамеренном убийстве – то был Пасьянс; но обвинение это он высказал только в присутствии двух своих друзей, Маркаса и аббата, взяв с них слово молчать» [Выделил. — Л.] (516-517).

Случилось чудо: Эдме осталась жива, она лишь ранена, но тяжело. Жизнь её на волоске, равно как и жизнь её отца, Юбера де Мопра, благодетеля Бернару. Аббат Обер отвернулся от Бернара: «У вас нет больше ни дома, ни родных <…>. И отец и дочь обратились в призраки, духовная жизнь в них уже угасла, а сердца их вот-вот перестанут биться <…> До сих пор я видел в вас лишь буйно помешанного; ныне я вижу в вас злодея. Ступайте прочь!» (519-520).

Пасьянс в гневе предлагает Бернару уехать, скрыться точно преступнику; «Америка» не звучит, однако сама собою напрашивается – она контекстна: «Может, еще надеетесь скрыть что-либо от людей? Господь видел все, от него нет тайн.  <…>  уезжайте отсюда <…> уезжайте тотчас же. <…> Через день-другой чье-нибудь неосторожное слово на людях, болтовня слуг могут привлечь внимание судейских. А когда человек виновен, то от суда до эшафота – один шаг. <…> Уезжайте или спрячьтесь и будьте готовы бежать при первой же опасности» [Выделил. — Л.] (522).

Бернар де «Карамазоff»: «И чем неотвратимее тяготело надо мной постыдное подозрение, тем яснее я постигал, что победить его почти невозможно, когда единственное твое оружие – гордое сознание собственной, неведомой другим невиновности  <…> Мне прятаться? Мне бежать, точно преступнику?» (520, 522).

Деталь: у Эдме де Мопра имеется, как и положено всякой приличной барышне, служанка, горничная или, говоря по-французски, — компаньонка, мадемуазель Леблан. Между нею и Бернаром случается крохотная сценка. Привожу, не щадя места, чтобы показать «лишний раз», насколько Достоевский восприимчив в детали и как мастерски «русифицирует» её…

«Мопра»: «… к вечеру <…> Леблан снова доложила, что меня кто-то спрашивает. Заметив на ее лице выражение злорадства, смешанного со страхом, я понял, что меня пришли арестовать, и решил, что донесла она сама. Это оказалось правдой. <…> Но перед тем как, быть может, навсегда покинуть дом, <…> я захотел в последний раз повидать Эдме. Леблан вздумала было преградить мне путь, но я так резко оттолкнул ее, что она упала и, кажется, слегка ушиблась. Она разразилась пронзительными воплями, а позднее, во время судебного разбирательства, подняла страшный шум, объявив себя жертвой якобы совершенного мною покушения на ее жизнь» [Выделил. — Л.] (524).

«Братья Карамазовы»: «Митя вбежал, кинулся на Феню и крепко схватил ее за горло.

— Говори сейчас, где она, с кем теперь в Мокром? — завопил он в исступлении. <…>

— Она в Мокрое к офицеру поехала. <…> К прежнему офицеру, к тому самому, к прежнему своему, пять лет тому который был, бросил и уехал, — тою же скороговоркой протрещала Феня.

Дмитрий Федорович отнял руки, которыми сжимал ей горло» (357; 14).

Прокурор – о первой попытке Мити отыскать Грушеньку, о том, как он врывается в чужой дом, когда перепуганная насмерть «Феня рада была, что дешево отделалась, но очень хорошо поняла, что ему было только некогда, а то бы ей, может, несдобровать» (352; 14): «успей ему сказать служанка, что возлюбленная его в Мокром, с “прежним” и “бесспорным” – ничего бы и не было. Но она опешила от страха, заклялась-забожилась, и если подсудимый не убил ее тут же, то это потому, что сломя голову пустился за своей изменницей» (134-135; 15).

Событие и его трактовка, тенденциозная: разве иные персонажи не могут быть тенденциозны? Разве не тенденциозен прокурор «Братьев Карамазовых»?

Бернар де «Карамазоff»: «Я был немедленно заключен в уголовную тюрьму <…>; судья <…> возбудил следствие по делу об убийстве мадемуазель де Мопра <…> Формальное разрешение на мой арест было выдано лишь через неделю после того, как я был задержан. Сам я был слишком подавлен случившимся, никого же другого моя судьба не занимала; вот почему это нарушение закона, как и многие другие, допущенные в ходе судебного разбирательства, прошло незамеченным. А между тем они недвусмысленно говорили в мою пользу, ибо свидетельствовали о том, что какая-то тайная вражда направляла следствие. На всем протяжении судебного процесса чья-то невидимая рука с неумолимой быстротой и жестокостью действовала мне во вред» [Выделил. — Л.] (525).

В деле реального Дмитрия Ильинского была судебная ошибка, но не было процессуальных нарушений: открылся подлинный убийца; история сохранила достоверные свидетельства о том, что Достоевский планировал воспользоваться такого рода ошибкой (например, медики выступают не только экспертами, но и свидетелями), как предлогом к пересмотру дела, что коренным образом меняет исходную фабулу, по которой младший брат-убийца признаётся невинно осуждённому в своём грехе непосредственно в остроге. В этом случае несомненным представляется, что именно роман Жорж Занд «Мопра» мог подсказать Достоевскому подобное развитие сюжета дилогии.

Из черновиков «Братьев Карамазовых»: «Но это невозможно же, Михаил Макарович! Прошу позволить мне одному говорить! — настойчиво крикнул опять молоденький маленький человечек и, обращаясь к Мите, твердо и важно произнес: — Господин отставной поручик Карамазов, я обязан вам объявить, что вы обвиняетесь в убийстве отца вашего Федора Павловича Карамазова, происшедшем в сию ночь…» (294; 15).

***

Недостоверный рассказчик требует недостоверных свидетелей.

Рассказчики «Мопра» вполне достоверны – и сам Бернар де Мопра, и безымянный повествователь; недостоверных свидетелей, однако, не меньше, чем в «Братьях Карамазовых». В этом одно из главных отличий двух воплощений, безусловно, одной фабулы (в «детективной», как минимум, её части). Но и: Достоевский, в отличие от Жорж Занд, ставил и решал совершенно иную задачу, подымался до таких высот, опускался в такие глубины человеческого духа, до которых французская писательница только лишь робко дотрогиваться могла.

Это как два выстрела из одного ружья: один – в «троечку», другой в «десятку»; действия стрелков, звук и все прочие эффекты неотличимы.

Бернар де «Карамазоff»: «Первоначально следствие опиралось в своем обвинении против меня лишь на показания мадемуазель Леблан. В то время как все охотники в один голос заявили, что <…> не имеют никаких оснований рассматривать несчастный случай как предумышленное убийство, эта особа, с давних пор ненавидевшая меня <…> и к тому же подкупленная, как выяснилось позднее, заявила, будто Эдме, очнувшись после первого обморока, вовсе не была в бреду и рассуждала вполне здраво. Тогда-то, мол, она и рассказала, прося держать это в секрете, что я ее оскорблял, осыпал угрозами, сбросил с лошади и наконец ранил выстрелом из ружья. Злобная дуэнья искусно воспользовалась признаниями, которые Эдме сделала в бреду, составила довольно связный рассказ и расцветила его всевозможными выдумками, порожденными враждою ко мне. Предвзято толкуя беспорядочные речи и бредовые видения, навеянные ее госпоже горячечным состоянием, она под присягой показала, будто Эдме видела, как я направил на нее дуло своего карабина, воскликнув при этом: “Я тебе это обещал: ты умрешь только от моей руки!”» [Выделил. — Л.] (525-526).

Разве не из этой, злонамеренной, фантазии мадемуазель Леблан произросло древо «признаний» Смердякова Ивану Фёдоровичу? И какова их цена, и чем всё кончилось?

Из черновиков «Братьев Карамазовых»: «Следователь: “О, вы поставите дело, Иннокентий Кириллыч, предчувствую: это будет филигранная работа, и мы здесь, в нашем захолустье, — блеснем-с! Хоть самого Фетюковича, аблаката из Петербурга, присылай – мы их здесь раздавим-с”» (304; 15).

Бернар де «Карамазоff»: «Допрошенный тогда же Сен-Жан заявил, что знает о происшествии только со слов мадемуазель Леблан, все рассказавшей ему вечером того дня, когда случилось несчастье. Рассказ его полностью совпадал с ее свидетельскими показаниями. Сен-Жан был человек порядочный, но холодный и ограниченный. Ревнуя о точности своих показаний, он не опустил ни одной идущей к делу подробности моего поведения, которая могла мне повредить. Он утверждал, что я всегда отличался странностями, своенравием и запальчивостью; что я страдал головными болями, от которых впадал в беспамятство; во время неоднократно приключавшихся со мною нервических припадков мне мерещилась чья-то кровь и убийство некой особы, неотступно стоявшей перед моим взором; под конец он упомянул о моем вспыльчивом нраве и о том, что я “способен чем попало запустить в голову человеку, хотя, насколько ему известно, я еще никогда не доходил до приступов такого рода”. Вот от каких показаний зачастую зависят жизнь и смерть человека, против которого возбуждено судебное преследование!» [Выделил. — Л.] (526).

Справка: должность, исполняемая слугою Сен-Жаном в замке Сент-Севэр – лакей, камердинер.

Глава «Опасные свидетели»: «… когда опрашивали Григория Васильева, бывшего камердинера Федора Павловича, дававшего самое капитальное показание об “отворенной в сад двери”, защитник так и вцепился в него <…>. Надо заметить, что Григорий Васильевич предстал в залу, не смутившись нимало ни величием суда, ни присутствием огромной слушавшей его публики, с видом спокойным и чуть не величавым. Он давал свои показания с такою уверенностью, как если бы беседовал наедине со своею Марфой Игнатьевной, только разве почтительнее. Сбить его было невозможно. <…> Слышалось, виделось, что свидетель был простодушен и беспристрастен. <…> После того как Григорий описал сцену за столом, когда ворвался Дмитрий Федорович и избил отца, угрожая воротиться убить его, — мрачное впечатление пронеслось по зале, тем более что старый слуга рассказывал спокойно, своеобразным языком, а вышло страшно красноречиво» [Выделил. — Л.] (96-97; 14).

«О старике Григории Васильевиче Кутузове»: «Это был человек твердый и неуклонный, упорно и прямолинейно идущий к своей точке <…> он был честен и неподкупен <…> был человек вернейший. <…> По наружности своей Григорий был человек холодный и важный, не болтливый, выпускающий слова веские, нелегкомысленные» [Выделил. — Л.] (86-87; 14).

Бернар де «Карамазоff»: «Вот от каких показаний зачастую зависят жизнь и смерть человека, против которого возбуждено судебное преследование!»

Ну, кто не узнает в слуге Сен-Жане слуги Григория? Кто в последней фразе не увидит одной из ключевых проблем, выставленных в «Братьях Карамазовых» – романе-трагедии о неправедном человеческом суде?

Бернар де «Карамазоff»: «… Пасьянса разыскать не могли. Аббат заявил, что  <…> предпочитает скорее подвергнуться каре, предусмотренной для отказывающихся от дачи показаний свидетелей, нежели отвечать до того, как будет располагать более подробными сведениями. Он просил уголовного судью дать ему отсрочку <…>. Такая отсрочка была ему предоставлена. Маркас сказал, что если даже я и был виновником ран <…>, в чем он сильно сомневается, то, во всяком случае, виновником невольным. Вот все, что дал первый опрос свидетелей <…> несколько лжесвидетелей показали, будто они видели, как я стрелял в мадемуазель де Мопра после тщетных попыток заставить ее уступить моим желаниям» [Выделил. — Л.] (526-527).

« — Да, показания ужасно умножились, — угрюмо заметил Алеша» (10; 15).

Обычное дело – судебное разбирательство, оно что в России, что во Франции по одному шаблону идёт. Но вот любопытное в романе «Мопра», снова возвращающее к главному, пожалуй, в проблематике «Братьев Карамазовых» – «об “Основах церковно-общественного суда”» (58; 14):

«Едва ли не самым гнусным орудием судопроизводства при старом режиме было увещательное послание – так именовали уведомление, которое исходило от епископа; священники зачитывали этот обращенный к прихожанам призыв узнавать и сообщать все факты касательно раскрытого преступления. Такой метод воспроизводил, хотя и в смягченных формах, приемы инквизиции, еще открыто господствовавшей в некоторых странах. Чаще всего увещательное послание, учрежденное, кстати сказать, для того, чтобы освятить именем религии доносительство, являло собой образец бессмыслицы и жестокости. Вдохновители его нередко измышляли и само преступление и все мнимые обстоятельства дела, какие только было желательно доказать лицу, возбуждавшему судебное преследование. Так заранее подготавливали почву, и первый же встречный негодяй, желавший нажиться на несчастье ближнего, мог дать ложные показания в интересах того, кто больше платил… Пристрастно составленное увещательное послание приводило к неизбежным последствиям: оно возбуждало всеобщую ненависть против обвиняемого. Особенно жестоко преследовали жертву святоши, слепо верившие духовенству. Именно так и произошло со мной, тем более что духовенство провинции играло во всем этом деле особую, скрытую роль, едва не предопределившую роковое решение моей судьбы» [Выделил. — Л.] (527).

Иван Карамазов: «Я иду из положения, что это смешение элементов, то есть сущностей церкви и государства, отдельно взятых, будет, конечно, вечным, несмотря на то, что оно невозможно и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом основании дела» [Выделил. — Л.] (56; 14).

Ложь, положенная в самое основание дела Бернара де Мопра, приводит его к отчаянию и, казалось бы, к предрешонному финалу:

«Дело <…> было закончено следствием в короткий срок. <…> Я не испытывал никакой тревоги относительно исхода процесса, ибо не допускал возможности, что меня уличат в преступлении, которого я не совершал. Но что честь, да и сама жизнь, коль скоро у меня не было надежды оправдать себя в глазах Эдме!  <…> Вот почему я бесповоротно решил покончить с собой сразу же после оглашения приговора, каким бы он ни был» [Выделил. — Л.] (527).

В этой, исполненной трагизма точке – коренное отличие образов Бернара де Мопра и Дмитрия Карамазова, коренное отличие мировоззрений Жорж Занд и Фёдора Достоевского.

Бернар живёт в мире, в котором «Бог с земли изгнан»; для него вопрос жизни и смерти – дело чести, вне зависимости от содержания приговора, дилемма которого коротенька и пряма: либо попытка умышленного убийства, либо убийство по неосторожности, лишь чудом не приведшая жертву к смерти. Выход из самоубийственного решения для Бернара видится только лишь в одном – в горизонтали: «оправдать себя в глазах Эдме!»

Митя, схваченный тою же мыслью о сведении счетов с жизнью (до ареста и до суда), идёт поначалу похожим путём, со столь же «бесповоротным» решением:

«И все-таки, несмотря на всю принятую решимость, было смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и решимость спокойствия. Слишком многое стояло сзади его и мучило. И странно было ему это мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером на бумаге: “казню себя и наказую”; <…> а между тем с прежним, со всем стоявшим сзади и мучившим его, все-таки нельзя было рассчитаться, чувствовал он это до мучения <…>. Было одно мгновение в пути, что ему вдруг захотелось <…> достать свой заряженный пистолет и покончить всё, не дождавшись и рассвета» (370; 14).

У Мити, в отличие от Бернара, на руках реальная кровь – кровь старика слуги Григория, и поначалу только влюблённость в Грушеньку и фантом надежды в духе и роде «Египетских ночей»: «Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной жизни, хотя бы и в муках позора?» (394-395; 14).  Но Достоевский проводит Митю дальше и выше, подымая с земной, с чувственной горизонтали на вертикаль «вечности-в-настоящем»: сознавая неизбежность обвинительного приговора себе, Митя восклицает:

«… если бога с земли изгонят, мы под землей его сретим! Каторжному без бога быть невозможно, невозможнее даже, чем некаторжному! И тогда мы, подземные человеки, запоем из недр земли трагический гимн богу, у которого радость! Да здравствует бог и его радость! Люблю его!» [Выделил. — Л.] (31; 15).

Вот – представляется верным и как нельзя лучше подходящим к случаю:

«Символизм в том виде, как он сложился в России на рубеже XIX – XX веков, как правило, равнодушен к первому пласту реальности (будь то предмет или человек) и всецело направлен на поиск “скрытой” сущности. Христианский символизм основан не на открытии “загадочного”, стоящего за предметами, но на обнаружении истинного вида предметов, который открывается духовному разуму, стяжаемому благодаря чистоте ума и сердца. Святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет об этом так: “При наступлении дня после ночной темноты ночной образ чувственных предметов изменяется: одни из них, доселе остававшиеся невидимыми, делаются видны, другие, бывшие видны неотчетливо <…> обозначаются определенно. Происходит это не потому, что предметы изменялись, но потому, что отношение к ним зрения человеческого изменяется при заменении ночной тьмы дневным светом. Точно то же совершается с отношением ума человеческого к предметам нравственным, духовным, когда озаряется ум духовным знанием, исходящим из Святого Духа”»************.

Дерзну назвать этот случай наступлением Дня Достоевского, началом Русского Дня, Русским решением вопроса – одного из насущнейших, важнейших и, как часто именно и только в подобных случаях бывает – укрытого в оболочку «невидного миру», ерундовинки какой-то – хаотического разбирательства с историей и судьбой одного художественного текста.

* Литературные встречи и знакомства А.Милюкова // Среди великих. Литературные встречи. М., 2001. С. 90-91.

** Кстати, очень похоже – бенардом (от la bénarde) – называли у нас французский дверной замóк, запирающийся с обеих сторон. «Полный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русском языке, с означением их корней», составленный Бурдоном и Михельсоном, издания 1903 года, свидетельствует общеупотребимость этого словечка.

Ещё кстати – о замкáх и замкофилах:

Людовик XVI, король Франции, которому революсьонэры отрубили голову, чрезмерно много времени проводил в личной дворцовой мастерской и достиг немалых высот в мастерстве собственноручного изготовления замкóв; особенную его гордость составлял замóк потайного шкапчика, встроенного в стену, кажется, королевской спаленки; в шкапчике безголовый король хранил секретные бумаги; шкапчик был обнаружен революсьонэрами, бумаги из него изъяты, и в них обнаружилось столько важных улик на монаршую голову, что её просто вынуждены были отрубить;

Екатерина Seconda Великая, сама не вполне легитимная престолосиделица, отказавшаяся признавать самозванного «супружника» Емельку Пугачёва, а с ним и первого из идеологов дворянского бунта развратника Радищева (одному отрубила голову, другого сослала далеко), помимо сочинительства пиес и басен крепко увлекалась коллекционированием замкóв, преимущественно изящной и тонкой до ювелирского работы; существует легенда, по которой Императрица помиловала одного изрядного замóчных дел мастера, случившегося к тому же преизрядным бунтовщиком, — исключительно за мастерство запираться и отворять.

Митя: «Да это же невозможно, господа! <…> я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта всё время, пока я был в саду и когда я убегал из сада» (426; 14).

*** И.А. Ильин. Путь к очевидности. Мюнхенъ. 1957. С. 11.

**** Митя называет имя «Карл». Известен романист Шарль де Бернар. О нём, например, у Золя: «Довольно часто писал Бальзак Шарлю де Бернару, одаренному романисту, который его копировал, приспосабливая к буржуазным вкусам». — Э.Золя. Бальзак // Э.Золя. Собр. соч.: В 26 тт. М., 1966. Т. 25. С. 369.

Шарль, Карл… «всё одно и то же», как говорит Алёша Карамазов. Карлом, например, называли Шарля Фурье: «У Унковского по пятницам, а изредка и у Салтыкова я встречал весьма известного тогда Европеуса. Европеус, замешанный в историю Петрашевского, был приговорен к смертной казни, кажется, исключительно за то, что читал сочинения Карла Фурье, и стоял уже под виселицей, но был помилован в солдаты на Кавказ». — В.И. Танеев. Русский писатель М.Е. Салтыков (Езоп) // М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. В 2-х тт. Т. II. Изд. 2-е. М., 1975. С. 219.

Насчёт виселицы г-н Танеев наврал, но насчёт «Карла» вряд ли. А ведь был и другой знаменитый Карл – Маркс. Ну, чем не «бернар»?

И вот ещё что: Салтыкова-Щедрина, оказывается, «Езопом» дразнили, ну точь-в-точь как сыновья – Фёдора Павловича Карамазова! Фёдор Павлович, как известно, отказывает сыновьям в наследстве, Смердяков прямо высказывает Ивану, что причиною желания смерти отца является немалое наследство; но и у Салтыкова-Щедрина похожее недоумение: «Когда умерла мать и оставила большое наследство, братья никак не могли разделиться с Салтыковым, который был с ними в непрерывной ссоре». —  В.И. Танеев. Русский писатель М.Е. Салтыков (Езоп) // М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. В 2-х тт. Т. II. Изд. 2-е. М., 1975. С. 229.

Напомню: г-жа Хохлакова «пишет письмо» писателю Салтыкову-Щедрину, издевательское.

***** Жорж Санд. Мопра // Жорж Санд. Собр. соч. в 9 тт. Л. 1971. Т. 3. С. 294-295. В дальнейшем все цитаты из романа Жорж Занд «Мопра» приводятся по указанному изданию, том третий; цифрами в скобках указываются номера страниц.

****** Э.Золя. Экспериментальный роман // Э.Золя. Собр. соч.: В 26 тт. М., 1966. Т. 24. С. 250-251.

******* Там же. С. 246.

******** Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 817.

********* Любопытно в этой связи сравнить два отрывка – из романа «Консуэло» Жорж Занд и «Братья Карамазовы» Достоевского.

«Консуэло»: «Если бы изобретательная и плодовитая Анна Рэдклиф была на месте простодушного и неумелого повествователя этой весьма правдивой истории, она не упустила бы столь удобного случая поводить вас, милая читательница, по коридорам, винтовым лестницам, люкам и мрачным подземельям на протяжении по меньшей мере полудюжины прекрасных и увлекательных томов, с тем чтобы только в седьмом разоблачить все тайны своего искусного сооружения». — Жорж Санд. Консуэло // Жорж Санд. Собр. соч. в 9 тт. Л. 1971. Т. 5. С. 231-232.

«Братья Карамазовы»: «Дом Федора Павловича Карамазова стоял далеко не в самом центре города, но и не совсем на окраине. Был он довольно ветх, но наружность имел приятную: одноэтажный, с мезонином, окрашенный серенькою краской и с красною железною крышкой. Впрочем, мог еще простоять очень долго, был поместителен и уютен. Много в нем было разных чуланчиков, разных пряток и неожиданных лесенок» (85; 14).

Удивительно долгое эхо: из «Братьев Карамазовых», через «Удольфские тайны» к Жорж Занд…

Кстати, полагающие, будто дом старика Карамазова списан с дома Достоевского в Старой Руссе, пребывают в заблуждении: нет в этом доме, чудом сохранившемся, ни разных чуланчиков, ни разных пряток, ни неожиданных лесенок – факт.

И ещё «кстати»: «Седьмой том» романа Достоевского, разбитого на Книги, имеет заголовок «Алёша», содержит, в числе прочих, главу «Кана Галилейская», в которой Достоевский именно что разоблачает все тайны своего искусного сооружения; проблема в том, что увидеть это разоблачение до сих пор отказывались.

********** Справка: Непомуцкий (Непомук), Ян (Иоанн) (ок. 1350 – 1393) – чех, родом из города Непомука, священник, мученик, католический святой (канонизация в 1729 г.). Рукоположен в 1380 году. С 1389 года – Генеральный викарий Пражского архиепископства. В 1393 году казнён (утоплен) по приказу Короля чехов и Императора Священной Римской Империи Германской нации Вацлава IV, пьяницы и слаладострастника (низложен в 1400 году). По некоторым данным, смерть Непомука стала результатом борьбы светской власти против засилья Церкви; по другим – Непомук, бывший духовником королевы, отказался нарушить тайну исповеди, чего домогался от него Вацлав IV. Ян (Иоанн) Непомук – небесный покровитель исповедников, города Праги и всей Чехии.

Вероятно, что Жорж Занд наградила Жана де Мопра монашеским именем Иоанна-Непомука, помня о теории одного из первых «христианских социалистов» (и своего любовника) Пьера Леру о переселении душ. Удивительно, но из этой теории Леру выводил идею единства человечества и необходимость борьбы за всеобщее счастливое будущее.

(Кстати: именно из этой эпохи вышли воспеваемые Жорж Занд «моравские братья», секта, последователем которой Достоевский выставил доброго, но бестолкового доктора Герценштубе.)

*********** Любомудров А.М. Духовный реализм в литературе русского зарубежья: Б.К. Зайцев, И.С. Шмелев. СПб., 2003. С. 199.

************ Там же. С. 206

Реклама

Добавить комментарий »

Комментариев нет.

RSS feed for comments on this post. TrackBack URI

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Блог на WordPress.com.

%d такие блоггеры, как: